Шурина роща

Иллюстрация группы АзАрт

Деревня называлась Заболотье. Это было уже второе Заболотье в Катиной фольклорной жизни. За пять лет экспедиций от Санкт-Петербургской консерватории, где Катя училась на последнем курсе, набралась целая коллекция деревень с приставкой «за»: Заречье, Загорье, Заозёрное… Это не считая десятков других сел, деревень, хуторов, в которых их дружная студенческая компания во главе с профессором Галиной Григорьевной Петровской записывала песни. Ездили по Костромской, Архангельской, Новгородской областям. Теперь вот приехали на Вологодчину.
В Заболотье Катя уже была прошлым летом. Попали туда случайно — экспедиция подходила к концу, возвращались из райцентра, попутчица в автобусе обмолвилась: мол, вот еще в Заболотье были когда-то хорошие песенницы. Галина Григорьевна сразу навострилась:
— А что за Заболотье?
— Да глухомань. Туда и дорога-то не всегда проезжая: размывает дождями.
— Так это же замечательно! — обрадовалась охочая до всяких авантюр профессорша. — Чем глуше, тем архаичнее традиция.
У них тогда на всё про всё оставался день, поэтому решили заехать в Заболотье просто на разведку. Разведка вышла короткая, но удачная. Пару часов всего-то и успели позаписывать, зато песни и впрямь оказались великолепными, голоса у местных женщин чистые, высокие, слаженные. Чудо что такое! Сама деревенька небольшая, но и не маленькая — полторы сотни жителей. И не то чтобы одни старухи, молодежь тоже была. Имена, а особенно отчества у местных очень порадовали питерцев: среди марьиванн и зинаидвасильевн здесь в третьем десятилетии двадцать первого века встречались Мелания Анфимовна, Павла Изосимовна, Евпраксия Серафимовна и даже Соломония Куприяновна. Говор ласкал ухо: женщины цёкали, окали, щебетали чудесной вологодской скороговоркой. Словом, находка, а не деревня.
На следующее лето фольклористы запланировали уже всерьез исследовать Заболотье. Приехали в августе аж вдесятером — семь девчонок, два парня и руководительница. Расселились по двое в дом.
Подружек Катю и Ленку взяла к себе самая старшая бабушка — Аполлинария Тихоновна. Бабушка крупная, видная. Строгих правил. На улицу с непокрытой головой никогда не выходила — всегда аккуратная, всегда в чистом. Ей хорошо за восемьдесят было, но держалась молодцом, в своем огромном доме сама управлялась, еще и коз держала, и на огороде хлопотала. Девчонок поселила в летней избенке, дала им душистые тюфяки, набитые сеном. Охала всё: какие же они, питерские, худющие! И кормила до отвала — то омлет из дюжины яиц собьет, то молоко козье огромными кружками заставит пить, то тарелку шанег с пшенкой напечет, то кашу со здоровенным куском душистого сливочного масла из печки достанет, то суп с разваристым мясом и молодой картошечкой в чугунке. Благодать!
Катя с Леной подружились еще на вступительных экзаменах. И внешне были похожи: обе светленькие, невысокие, с длинными волосами. Разве что у Лены волосы слегка завивались, а Катины были прямые, как солома. А вот характерами они сильно разнились. Рассудительная, спокойная Катя сдерживала шуструю Ленку. Зато та не давала Катерине хандрить.
Галина Григорьевна с помощницами по шесть часов в день записывала заболотьевские песни в кабинетике местного завклубом. Три дня бабушки, раскрасневшиеся от духоты, пели и перепевали старинушки, забывали слова и запевы, вспоминали новые, ссорились, перебивали друг друга, хохотали, кашляли в середине куплета, заставляя девчонок опять и опять начинать запись заново. Галина Григорьевна была очень довольна — песенный урожай оказался гораздо богаче, чем ожидалось. Были песни, которые Петровская услышала впервые, и это с ее-то опытом! Записали много календарных, свадебных, несколько превосходных духовных стихов, парочку романсов, а уж частушек и страданий — не счесть.
На четвертый вечер, за ужином, Аполлинария Тихоновна взмолилась:
— Девоньки, пожалели бы вы нас, старух, а?
И баб наших измочалили, и сами вымотались. У меня огород заброшен, кабачки вянут, картошку надо окапывать. Сколько ж можно? Отдохните. Сходите за черникой, за грибами. Опята, говорят, пошли. Белых полно…
У Ленки загорелись глаза:
— Ой, пойдем!
— Мы ваших лесов не знаем, — засомневалась Катя. — Заблудимся.
— Чево вы заблудитесь! — отмахнулась бабушка. — Идите вон в Шурину рощу, она светлая, в ней еще никто не заблудился. — Баба Поля подошла к окошку. — Вот гляди: дорога от деревни вверх поднимается. А на холме слева — высокие березы. Видно тебе?
— Угу. — Катька мотнула русыми хвостиками.
— Это она и есть, Шурина роща. Белых грибов там мно-о-ого! С утречка и пойдете.
Девчонки отпросились у Галины Григорьевны — та легко согласилась. Сама уже собиралась устроить выходной для своих фольклористов.

Встали затемно. Баба Поля выдала Кате и Ленке корзинки, ножи, по две морковки с грядки, по пирогу с капустой и одну на двоих баклажку с козьим молоком. До места добрались минут за сорок. Роща в самом деле была красивая, будто прозрачная. Высокие толстые березы пропускали сквозь кроны солнечные лучи, небольшие елки почти не затеняли сочную, не по августу зеленую траву.
Катя очень любила собирать грибы. Особенно если их было много и не приходилось ходить по три километра за каждой сыроежкой. Здесь грибов хватало. Корзинка быстро наполнялась маслятами, подберезовиками, нашлась парочка крепких подосиновичков.
А вот и белый. Красавец! У самых березовых корней вырос — коренастый, ножка толстая, шляпка маленькая, набок нахлобученная.
— Ленка-а-а! У меня белый! Гляди, какой!
— Белый? Подожди, не срезай без меня!
Пока Лена продиралась к подруге через кусты, Катя наклонилась к березе расчистить вокруг гриба мох — так он выглядел еще красивее. Оперлась рукой о ствол…
«…Как над речкою режет
Воду синюю солнца соха.
Хорошо выбивать из тела
Накаляющий песни гвоздь.
И в одежде празднично белой…»
Катька отдёрнула руку. Оглянулась. Посмотрела вверх. На всякий случай заглянула за дерево. Снова прикоснулась к стволу.
«…Ждать, когда постучится гость.
Я учусь, я учусь моим…»
Это что такое? Катя зажмурилась, потрясла головой.
— Ты чего? — Ленка подошла так незаметно, что Катерина вздрогнула. — Где твой белый-то?
— Что? А-а, да, белый… Вот он, смотри! — Катя уступила место подруге.
— Ух ты! Хоро-ош! Ну-ка, ну-ка, иди сюда, красавчик. — Ленка наклонилась над грибом, оперлась рукой о березовый ствол и тут же вздрогнула, прислушиваясь к чему-то. Удивленно оглянулась на Катю. Отвела руку от ствола. Потом снова дотронулась, не сводя глаз с подруги.
— Это что?
— В смысле?
— Ну, это… Стихи.
— Ты тоже их слышишь?
— Ага. «Я учусь, я учусь моим сердцем цвет черемух в глазах беречь…»
— А я думала, мне показалось.
Катя придвинулась к подруге и прислонила ладонь к белой коре.
«…Только в скупости чувства греются,
Когда рёбра ломает течь.
Молча ухает звездная звонница,
Что ни лист, то свеча заре.
Никого не впущу я в горницу,
Никому не открою дверь».
Дерево умолкло. Девочки еще немного постояли у березы — тишина. Лена передвинула руку, обняла ствол, обошла кругом, еще раз потрогала кору — ничего.
— А ты как слышала? — спросила она тихо.
Катя тихо наклонилась, аккуратно срезала гриб, положила в корзинку.
— Ну так… Вроде бы и не слышала, а слова звучали в голове. Сами собой. А ты?
— И у меня так же. Женский голос, взрослый, с картавинкой. — Ленка гортанно изобразила: — «Никому не откгрою двегрь…» Кстати, знаешь, чьи это стихи?
— Есенина, может быть?
— Похоже… Надо же, говорящая береза! Разве такое возможно, Кать?
— Не знаю… Может быть, здесь какое-нибудь излучение?
— Ага. Или галлюциногенные грибы, — хмыкнула Лена. — Нет, это другое. Волшебное!
— Если бы волшебное, она бы читала не Есенина, а сказки.
Катя приложила ухо к березе — тишина.
— И почему дерево сначала говорило, а потом замолчало?
— Завод кончился.
— Да ну тебя! — Катя хихикнула. — Слушай, а может, у нас от усталости крыша поехала?
— Сразу у двоих вряд ли. — Лена повернулась. — А если соседнюю березу проверить?
Она оставила корзину, подбежала к соседнему дереву, осторожно прикоснулась к стволу…
— О! Есть! Катюха, иди сюда, слушай!
— Есенин?
— Не-а!
Катя подбежала к березе, протянула руку.
«…Затем Смок с Малышом нагрянули в Уэнтворту, вышвырнули его за дверь прямо в снег и всё в хижине перевернули вверх дном. Приковыляла Лора Сибли и тоже стала лихорадочно искать. — Ничего ты не получишь, старуха, хотя бы мы откопали целую тонну, — заверил ее Малыш…»
— Джек Лондон! — воскликнула девушка. — Обожаю! Интересно, а ёлки тут звучат?
Ёлки тоже звучали. И сосны, и осины, и даже куст орешника.
Девочки бегали от дерева к дереву и играли в угадайку: прислоняли ладони к стволам, прислушивались, выкрикивали:
— «Том Сойер»!
— А тут «Всадник без головы»!
— А у меня Гоголь, «Вечера на хуторе…»
— Класс! Здесь стихи опять… Не знаю, кто это.
— Дай послушаю…
«…И юноши, узрев ее, за нею
Влюбленною толпой не побегут.
Приманивать изысканным убором,
Игрою глаз, блестящим разговором
Ни склонности у ней, ни дара нет;
Но поражен бывает мельком свет
Ее лица необщим выраженьем…»
— Да ты что, это же Баратынский! «Лица необщим выраженьем» — хрестоматия!
— Больно умная, — надулась Ленка. — А вот здесь угадаешь?
«…После завтрака четыре парочки отправились в Королевский цветник, как его называли в то время, посмотреть на недавно привезенное из Индии растение, название которого мы не можем сейчас припомнить и которое привлекало тогда в Сен-Клу весь Париж; это было причудливое, прелестное деревцо с высоким стволом…»
— Нет, не узнаю. Французское что-то.
— Сен-Клу, Париж… Понятно, что не японское.
А что за книга, кто написал?
— Надо еще послушать — может быть, имена какие-нибудь прозвучат. — Катя снова дотронулась до ствола.
«…Осмотрев деревцо, Толомьес вскричал: “Предлагаю ослов!”, и, условившись с погонщиком о цене, компания пустилась в обратный путь через Ванв и Исси…»
— Толомьес… — Катерина потерла ладонями виски. — Толомьес… Что-то знакомое. Не из Дюма случайно?
— Не знаю, не читала, — честно призналась Ленка.
Кроны деревьев, казалось, шептали листвой: «Как хорош-ш-шо! Слуш-ш-шайте нас, слуш-ш-шайте!»
— Давай еще что-нибудь найдем!
«…Итак, Эдмон имел то преимущество, что знал, кто его хозяин, между тем как хозяину неизвестно было, кто его новый матрос. Как ни осаждали его старый моряк и товарищи, Дантес не поддавался и не признавался ни в чем; он подробно рассказывал о Неаполе и Мальте, которые знал, как Марсель, и повторял свою первоначальную басню с твердостью, делавшей честь его памяти…»
«…И ювелир удивился этому и спросил Камар-аз-Замана: “За сколько ты ее купил?” — “За тысячу динаров”, — сказал Камар-аз-Заман. И ювелир молвил: “Ты получил ее даром, так как тысяча динаров это меньше, чем стоимость ее перстней, и ее одежда и украшения достались тебе даром”. — “Да обрадует тебя Аллах благом, — сказал Камар-аз-Заман. — Раз она тебе понравилась, я отведу ее к себе домой”…»
«…Но в полдень нет уж той отваги;
Порастрясло нас; нам страшней
И косогоры и овраги;
Кричим: полегче, дуралей!..»
Что-то подруги узнавали легко и радовались. Что-то не узнавали и тогда подолгу задерживались у дерева, пытаясь по ключевым словам разгадать книгу и автора.
«…А Уленшпигель с Ламме мирно продвигались вперед из Петегема в Гент вдоль по течению Лей. Они направлялись в Брюгге, где Ламме надеялся найти свою жену, и в Дамме, куда Уленшпигель стремился в блаженной мечте увидеть Неле…»
«…— Видите, Уотсон, если моя профессия никому не будет больше нужна, у меня еще есть в запасе мои любительские таланты, — сказал, смеясь, Холмс. — Наш друг, я уверен, не станет дольше держать нас под открытым небом…»

Домой вернулись в сумерках. Запыхавшиеся, румяные, взъерошенные, вломились в дверь, оставив полные корзинки в сенях, бухнулись на лавку и начали стягивать сапоги с уставших ног. Девчонок распирало:
— Ой, баба Поля, с нами такое было! Такое!
Баба Поля хлопотала у печи. В избе вкусно пахло щами.
— Да-а, загуляли мои девоньки. А я жду-пожду, думала уже идти искать вас. — Баба Поля вытерла руки о фартук, села напротив девочек, улыбнулась: — Что, поговорили с вами наши березки?
У Ленки с Катькой вытянулись лица:
— Так вы знали?! Почему же нам сразу не сказали?
— А вы бы мне поверили? И потом, Шурина роща не всем открывается. Вот вам открылась, а другим, бывает, и слова не скажет.
Катя была потрясена:
— Ее кто-нибудь исследовал? Ученые какие-нибудь… Что говорят?
— Да приезжали двое каких-то. С приборами. Откуда только узнали. Наши-то не болтают про это… — Баба Поля строго посмотрела на девчонок: — И вы не болтайте, поняли?
— Поняли, — пробурчала Ленка. — Мы и вам-то боялись рассказывать. Подумаете еще, будто мы ненормальные…
— Так что те ученые? — перебила Катя.
— Ходили тут, машинками своими щелкали, мерили, а потом сказали: «Шарлатанство и суеверия».
— Но мы же слышали! — возмутилась Лена. — Те ученые глухие, что ли?
— А я и говорю: Шурина роща не всем открывается.
— Вы знаете, в чем загадка? Расскажете нам?
— Расскажу. Но только после того, как сядете за стол. Я щи уже три раза разогревала.
Ужин был вкуснющий. Девчонок разморило. Щеки горели, ноги гудели, глаза закрывались сами собой. Но любопытство перебарывало сон.
Сели с бабой Полей разбирать корзинки. Аполлинария Тихоновна всё молчала, покачивала головой каким-то своим мыслям и чистила, чистила узловатыми пальцами уже подмякшие маслята. Девчонки уж и не надеялись, как вдруг она заговорила:
— Шура у нас была учительницей. Мало кто помнит. Не осталось никого. Вот Нинка только. Еще Николай был, помер. Мне самой уж восемьдесят седьмой пошел, а я ее хорошо помню! Училась у нее. Александра Николавна ее звали. По фамилии Шаховская. Мужа ее убили в Гражданскую. А она вот к нам попала, в Заболотье. Хорошая была учительница, строгая! Но мы любили ее. Потому что она свой предмет замечательно знала. Школа у нас тогда была… Большая. Из соседних деревень ходили ребята. Это сейчас все разъехались и школу закрыли. А тогда были восемь классов и разные учителя. Александра Николавна вела русский язык и литературу…
— А почему в ее честь рощу-то назвали? — встряла Ленка.
— Не спеши, голуба. Я всё по порядку рассказываю. Вот, значит, эта учительша завела в школе библиотеку. Книжек у нее было много! Ничего почти своего не было, а книги были. Ей под это дело выделили комнату. И нам говорила, чтобы из дома книжки приносили. Чтобы другие тоже могли читать. Но у нас-то какие книги — так, по одной, по две. Голодуха тогда была, не до книжек.
Ну мы несли у кого чего… А Шура — Александра Николавна то бишь — говорила: мол, нет, голод — это временно, а книжки обязательно надо читать, потому что они навсегда. И из Тарноги их для нас заказывала, и из Вологды. Даже из Москвы ей присылали. Сама выдавала нам эти книги. А мы читали, да. У меня тоже был свой читательский билет, я много книжек прочитала… Это сейчас глаза совсем уже не видят — в газете не могу разобрать, и телевизор мельтешит, мелькает. Только радио теперь слушаю… — Аполлинария Тихоновна ненадолго отошла к печи и продолжила: — Заболотье прежде-то было на холме, там ее старое место, где теперь роща. И вот в тридцать восьмом, весной, вроде даже в мае, под Красную горку, холодно было. Помню, сырость стояла, слякоть. И вдруг — пожар! Да… Ночью полыхнуло. У Широковых баня загорелась. Самогонку они, что ли, гнали… И перекинулось как-то быстро на дом. Потом — на соседний. А там — и на школу нашу. Пока спохватились, уже и крыша занялась. Мы, детвора, тоже сбежались на пожар. Тоже ведра в цепочке передавали. Да где там! Шура, помню, примчалась босиком по снегу, в рубашке исподней, только платок на плечи накинула. Волосы растрепанные… Мы ее такой раньше и не видели. В школе она всегда строго одетая была, аккуратная. А тут словно ополоумела, кидается в огонь. Ее держат, она вырывается, голосит… Ой, страшно было, девоньки!
Катя с Леной слушали, не шелохнувшись.
— Всё ж таки вырвалась она, бросилась в огонь. Уж как только не сгорела? Там полыхало всё — деревянное же. А потом выскочила из огня обратно, подол рубахи дымится, и книжки какие-то обхватила, к себе прижимает. Крыша вслед за ней вот так — ух! — и рухнула. В общем, сгорела школа. И полдеревни тогда выгорело. Наш-то дом целый остался, да еще несколько. А всё равно собрали колхозное собрание, приехал какой-то там начальник из райцентра, и решили строить деревню на новом месте. Заново. У меня дед с отцом и братьями дом перенесли вот сюда, — баба Поля снова постучала ладонью по столу. — По бревнам разобрали и перенесли. Это хорошо, у нас и мужиков было в семье много, и дом целый. А другим пришлось заново отстраиваться. Конечно, тяжело погорельцам. Хозяйство, вещи — всё сгорело. У кого и скотина пропала. Но ничего, как-то выживали, помогали друг другу. Народ у нас добрый. А школу заново строить не стали — мы в Тетёшино доучивались, в пяти километрах отсюда. А после, тем более, укрупнение деревень пошло, и мы под это дело попали. Вы по дороге-то проезжали Тетёшино — вот там теперь школа. А у нас нету. И деревня-то сама уже не та. Колхоз развалили, всё разворовали, народ разъехался…
— А с Шурой что случилось? — осторожно спросила Лена.
— С Шурой?.. — Баба Поля подняла голову, мокрой рукой поправила выбившийся из-под косынки седой локон. — С Шурой плохо. Дом у ей сгорел, а сама она тронулась головой. От переживаний. У нее же кроме тех книг ничего в жизни и не осталось. Соседи-то приютили, а она и даже разговаривать с людьми перестала. Ой, девоньки, жалко ее было! Кажный день туда, на пепелище, ходила и ходила… Сядет, что-то там шепчет, головой качает. Мы с ребятами видели. Даже пела она! Угли эти, головешки, гладила… Года три прошло, война уже началась, это место стало зарастать березняком, а она всё ходила туда. Худющая совсем сделалась, седая, глаза одни остались. А в конце войны заболела и померла.
Катерина шмыгнула носом. У Лены тоже комок в горле стоял, еле выговорила:
— А чем заболела?
— Да кто его знает. Может, с голодухи, а может, простудилась, когда сидела там. Она ведь и зимой туда приходила. А одежонка-то худая… — Аполлинария Тихоновна закашлялась, вытерла рот уголком платка. — Хоть она и не в себе была, Шура-то, а над ней никто никогда не смеялся. Кто ее по школе помнил, кто у нее учился — все любили и жалели. Самим жрать нечего, а всё ей лишний кусок несли. Только она отказывалась. А ведь ее выпускники и в институты даже поступали.
Из нашей-то деревни, из глуши… Потому что Александра Николавна учила очень хорошо! Обидно, что я у нее всего три года успела проучиться. Вот еще она была живая, а уже то место стали звать Шуриной рощей.
А как померла, и не помню уж, кто заметил, что деревья стали книжки нашептывать…
Баба Поля дочистила последнюю лисичку, всучила Ленке ведро с грязной водой и внезапно совсем другим голосом приказала:
— Иди в компост вылей!
Ленка секунду постояла, хлопая глазами, туго соображая, чего от нее хотят, после опомнилась и побежала во двор. А баба Поля развернулась к Катерине:
— Чего с грибами-то будем делать: суп сварить или пожарить?
Катя мыслями тоже вся еще была в рассказе об удивительной учительнице Шуре.
— С грибами?.. Давайте пожарим…
— Ну давай пожарим. А то я думала, может, супчику хотите.
— Можно и супчик. Как скажете.
— Что я-то? Грибы ваши.
Ленка вернулась с пустым ведром. Катя ее спросила:
— Лен, ты чего больше хочешь: грибной суп или жареные?
— Жареные, конечно! С картошечкой.
— Ладно, сделаю с картошкой, — вздохнула бабушка. — Только завтра. А сейчас идите-ка вы обе спать.
— Как спать?! — возмутилась Ленка. — Вы же еще не дорассказали!
— Что? Всё дорассказала.
— Про Шуру… Про говорящие деревья… У вас что же, вся деревня о них знает?
— А как же. Местные-то знают.
— И чего говорят?
— Да подожди ты! — перебила подружку Катерина. — Аполлинария Тихоновна, а там, в роще, за каждым деревом строго своя книжка закреплена? Или они меняются? И почему они кусочками читают?
— За каждым — своя, да. А читают по настроению. Иногда могут вообще всю книжку рассказать. А то — чуть-чуть скажут и замолчат. От погоды, должно быть, зависит, от дождей. У нас там у каждого есть любимые деревья: кто стихи больше любит, кто про любовь, а я вот про пиратов.
Девчонки ахнули:
— Вы?! Про пиратов?!
— Ну, да, — засмущалась баба Поля. — «Остров сокровищ». Там одна березка такая есть, может, видели: у нее большой сук в сторону торчит. Вот эта — моя.
— Нет, не видели, — призналась Ленка.
— Ну, другой раз пойдете, посмотрите. — Бабушка спохватилась: — Ой, погодите-ка, у меня же Шурина книжка! Три книги, говорю, она из огня вытащила. Одна — у меня, еще одна у Нинки, а третья была у Николая, а когда помер, не знаю, куда делась.
Баба Поля, кряхтя, поднялась с лавки, приставила к старому шкафу скамеечку, кое-как взобралась на нее, потянулась вверх, покачнулась.
— Девки, помогите!
Катька с Ленкой подскочили, придержали тучную женщину, приняли на руки тяжелую пыльную картонную коробку.
Аполлинария Тихоновна бережно вынула завернутую в тряпицу книгу. Угол толстой обложки обуглился, пожелтевшие страницы выпадали из корешка. Катерина осторожно взяла книгу, провела ладонью по обложке.
— «Былины русского народа».
— Точно, былины, — подтвердила бабушка. — Там и про Садко есть, и про Илью Муромца, и про этого… как его… Микиту Селяниновича.
Катерина, боясь, что страницы рассыплются прямо в руках, рискнула открыть только титул. В углу выцветшими желтоватыми чернилами красивым почерком было выведено: «Андрюше и Николеньке на добрую память». И подпись: «К. Р.».
«Интересно, кому это? Хоть бы год написали…» — подумала Катя.
Баба Поля ревниво следила за девушкой и несколько раз порывалась забрать книгу:
— Ты осторожнее! Я ее раньше-то часто доставала. И дочке читала, и внучатам… — Снова закашлялась, хотела вытереть губы уголком косынки, потом все-таки достала платок, уткнулась в него, хлюпнула носом. — Вот как эту книжку достану, и плачу, и плачу…
Ленка перехватила книгу у подруги, смело раскрыла посередине. Выскользнул лист, упал на пол. Под укоризненным взглядом бабы Поли Ленка бросилась поднимать листок, вложила его назад в книгу.
— Такая книжка ценная. И такая ветхая… Ее в музей надо.
— Да, раньше читала, — продолжила Аполлинария Тихоновна. — А теперь глаза совсем у меня не видят. Катаракта… — И вдруг нахмурилась: — В какой музей? — Исподлобья зыркнула на девушку. — Нет, не отдам ни в какой музей! Это память у меня! — Сразу зажалась, замкнулась, поджала губы.
Ленка пожалела, что ляпнула, попыталась сменить тему:
— Баба Поля, а у Нинки, у нее какая книга?
Бабушка еще больше насупилась:
— А ты откуда про Нинку знаешь?
— Так вы же сами сказали…
— Что сказала?
— Ну что вторая книга у Нинки, а третья у Николая.
— Я сказала? Да? Вот язык без костей…
Баба Поля запыхтела, засуетилась, отобрала у Ленки книгу, уложила в коробку, потом снова вынула, стала так и сяк заворачивать в тряпицу.
— «В музей»! Ишь! Вон к Маруське приезжали!
Из музея. Мужнина карточка только одна у ей была. Муж ее — герой, зенитчик. Погиб. «Дайте, — говорят, — мы только переснимем и вернем». Отдала. Ага. Всё, больше она их не видела. Где искать, у кого спрашивать? Уехали, и всё.
Катя толкнула подружку под столом коленом, сердито зыркнула: дескать, не усугубляй, помолчи, дай мне сказать.
— Аполлинария Тихоновна, да вы не думайте, мы сами книги очень любим. И былины. Даже поём их.
— Да-да! — закивала Ленка. — Разучиваем и поём. Как в народе пели.
Катя больно наступила Ленке на ногу.
— Мы много читаем. И про рощу никому не собираемся болтать. И вашу книгу ни в какой музей не будем отдавать, это Лена просто так сказала.
— Да! Никуда не будем отдавать! — опять встряла Ленка.
— Нам просто очень интересно то, что вы рассказываете… И потом, нас же роща приняла. Других, вы говорите, не принимает, а нас вот приняла.
Последний аргумент, видимо, подействовал. Суровые морщинки на лице у бабушки разгладились, руки перестали мусолить тряпицу. Она задумалась 
на минуту. Посмотрела на Катю, улыбнулась.
— Ну, да… Не всякому раскрывается. Только хорошим людям. А у Нинки — Тургенев. Рассказы. Шура очень любила Тургенева. Мы в классе его вслух читали. Плакали даже. У него же много жалостных рассказов. И про любовь…
— А у этого, третьего… Ну, который умер уже… У него какая книга? — не унималась Ленка.
Катерина сделала страшные глаза, но баба Поля на этот раз ответила благожелательно:
— У Николая — Гюго. «Отверженные».
Чаю себе налила, уселась за стол, подперла большие скулы ладонями.
— Вот почему эти книжки не сгорели? Шут его знает. Там ведь уйма книг была! И альбомы с картинами дорогие. И с подписями — сами писатели подписывали, это еще собирал Шурин дед. И даже были совсем старые книжки, старинные. А вот — пожар, и после него почему-то остались только «Былины», «Отверженные» и Тургенев… Хотя понятно, в огне-то она разве видела? Схватила первое, что попалось…
— Ленка! — перебила Катерина. — «Отверженные»! Я вспомнила! Та береза — мы еще никак не могли угадать, из какой книги фрагмент. Это ведь из Гюго!
— Да? — Ленка пожала плечами, Гюго она не читала. — Ну-у… может быть… Хотя, как же тогда? Книга уцелела, а всё равно перешла в березу? Значит, деревьями становятся не только сгоревшие книжки?
Баба Поля развела руками:
— Выходит, так… Вообще-то, я и не знаю, цела эта книжка или пропала. Николай вдовцом семь лет жил. Вот у него жена-то, Луша, какая певунья была! Вот ее бы вам записать, а то мы-то разве поём. Вот раньше бабы пели! Ой, а у меня бабка была — как голосила!..
— А что там с Николаем и его книгой? — Катя твердо решила «дожать» начатую тему.
— А-а… Так я и говорю, жена померла, самого год назад схоронили, а дочка их давно уехала в Ярославль. Может, книжку с собой забрала. А может, выбросила. Да это не важно. Они там сами определяют, которую книгу читать и с какого места.
— Кто «они»? — прошептала Катя.
Бабушка досадливо отмахнулась:
— Да не знаю я! Может, ду́хи какие. Лесные. А может, Шура сама.
Пошла ставить коробку обратно на шкаф. Девочки помогали. Ленка не унималась:
— Что значит «Шура сама»? Привидение, что ли?
— Ну какое привидение! Телевизора насмотрелась …
— А что? В «Битве экстрасенсов» похожее было. Слышались разные голоса, а это оказались покойники. Потому что под домом было старое кладбище.
И колдунья Луиза Фан это обнаружила. Вам бы сюда ее! И съемочную группу прислать.
Катя зашипела на подружку, но было уже поздно. Аполлинария Тихоновна оттолкнула девчонок, самостоятельно слезла со скамейки, поставила ее в угол и отвернулась к печи.
— Обойдемся! — резко сказала она. — Не знаю я, какая у вас там Луиза, а у нас — Шура. И ее у нас 
в обиду не дадут. Никакие экстрасенсы нам тут не нужны.
— Почему «в обиду»?
— Потому что! Лет пять назад приехал один. Лесопилку открыл. Сперва вроде нормальный мужик: с людьми ладил, лишнего не брал, пил мало. А потом запало ему — спилю, говорит, рощу, и всё тут. Древесина, вишь, ему глянулась. Мы его и по-хорошему просили, и ругались — ни в какую. Документы где надо подписал, бульдозер подогнал… — Баба Поля хохотнула, резко выпрямилась и, охнув, схватилась за поясницу. — Ой, грехи мои тяжкие… А его лесопилка взяла и сгорела. То ль из наших кто постарался, то ли просто совпало, а вышло вот так… Всё, екстрасенсы, спать! Носами клюете уже. Хватит, наговорились.
Ленка протараторила:
— Баба Поля, а можно мы только своим расскажем? И больше никому?
Бабка легонько погрозила ей кочергой.
Катька с Ленкой на следующий день под строгим секретом разболтали всё сначала Галине Григорьевне, а потом и остальным в группе.
В Шуриной роще побывали все. И всем она открылась. Всё услышали, все во всё поверили и всё обсудили. Дело шло к отъезду. Надо было что-то еще сделать — что-то такое, правильное. Подвести черту.
Рано на рассвете семь девчонок, два парня и руководительница, негромко переговариваясь, поеживаясь в зябком тумане, отправились в Шурину рощу. Подошли к опушке, Галина Григорьевна негромко скомандовала:
— В круг встаем. Так. Давайте позвучим чуть-чуть. Илья, начни!
Долговязый Илья дал низкую ноту. Все подхватили — сначала сомкнув губы, потом открытым звуком. С утра голоса звучали глуховато, кто-то прокашливался.
Звук постепенно набирал силу. Выше. Еще выше. Еще. Еще…
Распелись. Вот и плечи распрямились. Вот и взгляды стали увереннее. Галина Григорьевна взмахнула рукой.
— Поздоровались с рощей? Настя, запевай!
— А что петь?
— Катерина с Леной говорят, деревья любят былины.
— Тогда, может быть, «Садко»?
— Давай.
Настя опустила голову. Глубоко вздохнула, выдохнула:
— Ой, у молодца голова болит, у залётного болит буйная…
Ребята и девушки один за другим подхватывали:
— У залётного болит буйная.
— Ой, и чем лечить будем, лечить голову?
— Завязать ее да льняным платком…
Неторопливо, с распевами, с повторами, текла былина, погружая поющих в приятное состояние внутренней гармонии.
А льняным платком, еще шелковым,
Еще шелковым, полушелковым.
Ай, у батюшки да во Царьграде,
Как у матушки в кремянной Москве
Нагружал Садко тридцать кораблей…
Хористы слегка покачивались в такт пению, словно сами стали деревьями. Словно звук шел не из горла, а изнутри, от самых корней, проходил по стволу и выходил вверх, в крону. Звучало всё тело, всё внутри было наполнено единым чистым звуком.
Тридцать кораблей златом-серебром,
А еще грузил мелким жемчугом.
Как и все корабли, они поплыли,
Они поплыли во сине море…
Вдруг Катерина вздрогнула и вжала голову в плечи — ей на лоб и на щеку упали две большие капли. Остальные тоже сбились с ритма, стали вертеть головами.
— Дождик! — взвизгнула Ленка и бросилась под большую елку. Девчонки — за ней.
— Постойте, эй! Откуда дождь? — Галина Григорьевна шагнула на открытое место. — На небо посмотрите…
Туман давно рассеялся, небо было абсолютно чистое, голубое и высокое.
А с берёз всё падали, падали, падали прозрачные капли.