Пробуждение

Потомки не смогут постичь,
почему нам снова пришлось жить
в такой густой тьме после того,
как однажды уже настал свет.

Себастьян Кастеллио

Иллюстрация группы АзАрт

Окада открыл глаза, но ничего не увидел: тьма стояла непроницаемая. Было душно и очень холодно. Спросонья Окаде подумалось, что он умер. Но вдруг он с радостным ощущением поймал себя на том, что безумно хочет есть — а значит, жив: на том свете голод вряд ли стал бы его беспокоить. Однако прошло еще несколько секунд, прежде чем он окончательно прогнал остатки сна и вспомнил, где находится.
Тогда Окада поднялся с койки и медленно пошел прямо, выставив руки перед собой. Ледяной каменный пол обжигал ступни. Через несколько шагов он натолкнулся на стену. Держась за нее, Окада начал обходить комнату. Полминуты спустя он добрался до дверного проема и стал шарить по стене. Под его ладонями была гладкая поверхность, лишь в одном месте рассеченная трещиной. Движения Окады становились все быстрее и судорожнее, острые края трещины больно царапали пальцы, он никак не мог нащупать выключатель.
И тут Окада сообразил: он же с другой стороны! Окада осторожно обошел дверной проем, и его ладонь тут же наткнулась на сидевшую на стене круглую коробочку.
Он повернул ручку, и неяркая лампочка осветила крошечную — шагов пять на восемь — комнату без окон со стенами, выкрашенными в белый цвет. В ней не было ничего, кроме койки с табличкой над изголовьем: «Кэндзо Окада, 1883 г. р.» да красневшей слева от нее кнопки. Окада вспомнил напутствие профессора Аримы: нажал на кнопку и, свернувшись под одеялом клубком, стал ждать. Его била дрожь: в комнате было холоднее, чем зимой на улице.
Прошло несколько минут. Окада высунул руку из-под одеяла, снова с силой надавил на кнопку и долго не отпускал ее. Однако и на этот раз ничего не произошло: то ли сигнал не работал, то ли некому было его услышать. Ждать дальше было бессмысленно. Вскочив с кровати, Окада подбежал к толстой тяжелой двери и, навалившись всем своим весом, толкнул ее. Та нехотя подалась. Окада вышел в небольшой холл: здесь было гораздо теплее. В полосе света, протянувшейся из комнаты, он увидел стул, на котором была аккуратно сложена его одежда. Рядом стояли ботинки.
Окада стал одеваться. Когда он взял брюки, в воздух взлетел лежавший под ними листок бумаги. Окада поймал его и поднес к глазам. Торопливый почерк сообщал ему:
Окада-сама!
Наш госпиталь перебазируется в Фукуяму.
Приношу Вам свои глубочайшие извинения, но, к огромному огорчению, не представляется никакой возможности перевезти Вас в Фукуяму, не нарушив Вашего сна. Поэтому принято решение оставить Вас здесь до завершения эксперимента. За Вами будет присматривать доктор Мацумото.
Сообщаю Вам его адрес: Миякомати, 2-й квартал, 118.
Выражаю искреннюю надежду на успешное завершение эксперимента и Ваше благополучное пробуждение.
С глубоким уважением, доктор Кавабата.
Фамилии Мацумото и Кавабаты ни о чем не говорили Окаде. Даты на записке не было. Окада в задумчивости положил ее назад и тут увидел лежавшие на стуле деньги. Отметив, что они были нового, незнакомого ему образца, он пересчитал банкноты: получилось несколько сотен иен.

Окада вспомнил разговор с профессором Аримой, состоявшийся за несколько дней до того, как Окада спустился в эту комнату и уснул. Кабинет Аримы располагался на первом этаже; день стоял теплый, и окна были распахнуты в сад, где уже начинали зацветать деревья. Профессор сидел напротив Окады за письменным столом. В представлении Окады его внешность совершенно не вязалась с обликом светила медицины: встретишь такого на улице — подумаешь, что перед тобой торговец рыбой или, может, крестьянин из близлежащей деревни.
Арима полистал лежавшую перед ним медицинскую карту Окады и довольно причмокнул:
— Отменное у вас здоровье, Окада-сан. Хоть на флот, хоть в авиацию! Ну, что же. Мне передали, что у вас есть ко мне несколько вопросов. Я внимательно слушаю.
— Арима-сэнсэй, я бы хотел еще раз узнать, как будет проходить эксперимент, — попросил Окада. — Ваши помощники в общих чертах рассказывали мне, но… — он замялся.
— С удовольствием изложу вам все подробности, — доброжелательно ответил профессор. — В таком серьезном деле не должно оставаться ничего непонятного. Эксперимент начнется с того, что вы войдете в спальную камеру. Это просто небольшая комната, похожая на больничную палату.
— А где она находится?
— Прямо здесь, в подвале клиники.
— Но мне говорили, что эксперимент проходит при чрезвычайно низкой температуре. Неужели в подвале так холодно? — изумился Окада.
— Нужная температура достигается с помощью мощной холодильной установки, размещенной в соседнем помещении. Если пожелаете, мы сейчас пойдем вниз, и вы все увидите своими глазами: и камеру, и установку. Так вот, в камере стоит койка. Вы разденетесь и ляжете в нее — точно так, как делаете каждый вечер. И заснете. Вот, собственно, и все.
— А если я не буду засыпать? Ну, вдруг разволнуюсь, — смущенно спросил Окада.
— Добавим немного усыпляющего газа. Совершенно безвредного, разумеется, — Арима улыбнулся, отчего его глаза сделались совсем узкими.
— Что-то типа наркоза?
— Именно.
— И проснусь я через двадцать пять лет, верно?
— Ровно двадцать пять, день в день. Когда вы будете готовы к эксперименту?
— Дня через два.
— Прекрасно, — профессор скосил глаза на настольный календарь. — Сегодня двадцать пятое. Положим еще день про запас… Итак, запланируем, что уснете вы двадцать восьмого марта. Двадцать восьмого же марта вы и проснетесь. Устраивает?
— Более чем. Это мое любимое время года, — признался Окада.
— Да? А я вот предпочитаю осень.
— Я все же весну. Когда зацветает сакура.
— Ну что же, надеюсь, это останется единственным нашим разногласием, — рассмеялся Арима. — У вас остались еще вопросы?
— Ваш ассистент говорил, что за эти двадцать пять лет я совсем не постарею…
— Я позволю себе сделать уточнение. С юридической точки зрения вы, разумеется, станете на двадцать пять лет старше. А вот с биологической — постареете всего на три дня.
— Почему именно три? — удивился Окада.
— Видите ли, Окада-сан, при таких низких температурах все процессы в организме замедляются примерно в три тысячи раз. Пока вы спите, ваше сердце будет совершать один удар в час. Вот и получается, что в то время, как все остальные добавят к своему возрасту двадцать пять лет, то есть девять тысяч дней, вы состаритесь всего на три дня. По паспорту вам будет… — профессор заглянул в карту Окады, — вам будет шестьдесят шесть, но в действительности вы останетесь сорокалетним мужчиной.
— Простите, Арима-сэнсэй. А как же я не умру от холода? Если человека посадить в снег на вершине Фудзи — через день он уже будет мертв. А я должен буду пролежать в этом леднике двадцать пять лет!
— Фудзи? — усмехнулся профессор. — Во время вашего сна температура будет ниже, гораздо ниже.
По сравнению с этой камерой вершина Фудзи — просто тропический курорт. А столь низкие температуры совсем иначе действуют на живой организм. Кроме того, во время заморозки мы будем применять специальные вещества, так называемые криопротекторы, которые…
Через каких-то две минуты Окада уже ничего не понимал: физика, биология и химия никогда не были его стихией. Тем не менее он терпеливо слушал, считая невежливым прерывать профессора. Тот говорил убежденно и складно; понемногу его уверенность стала передаваться и Окаде. Он успокоился. Закончив, Арима поинтересовался:
— Ну как, стало понятнее?
— Благодарю вас, Арима-сэнсэй, — уклончиво ответил Окада. — А как вы сможете вывести меня из этого сна?
— Просто остановим холодильную установку. Температура станет повышаться, процессы в организме понемногу активизируются. Когда она достигнет приблизительно нуля градусов, вы проснетесь.
Зазвонил телефон. Извинившись, профессор снял трубку. Пошел разговор о поставках медикаментов и какого-то оборудования для клиники. Окада стал рассматривать висевшую за спиной у Аримы гравюру, изображавшую мужчину и женщину, прогуливавшихся в снегопад под огромным зонтом. Потом он повернулся к окну. На ветке каштана, совсем близко к нему, маленький скворец приводил в порядок перышки своим черным клювиком. Окаде подумалось, что когда он проснется, этот скворец уже умрет: маленькие птички не живут долго. Ему стало грустно.
Арима положил трубку.
— Прошу извинить меня, Окада-сан. Видите, сколько забот у заведующего клиникой. В иные дни на научную работу совсем не остается времени. Так что же, удовлетворил я ваше любопытство?
— Почти. Я хотел бы еще узнать, сколько времени уйдет на восстановление…
Профессор приподнял брови:
— Боюсь, я не вполне улавливаю, о каком восстановлении вы говорите.
— После сна. Ведь мне предстоит провести без движения двадцать пять лет. Полагаю, за это время мои мышцы совсем атрофируются. Я припоминаю, как моя сестра сломала ногу. Когда гипс сняли, ей потребовалось несколько месяцев, чтобы снова научиться нормально ходить…
Арима не подал виду, что вопрос показался ему нелепым:
— Как я уже говорил, абсолютно все процессы в вашем организме будут замедлены в три тысячи раз. Пока для всех остальных людей пробежит двадцать пять лет, для вас как будто бы пройдет лишь семьдесят два часа. Таким образом, ваши мышцы ослабнут совсем немного — так, как если бы вы не давали им работы три дня.
По существу, единственная неприятность, с которой вам придется столкнуться при пробуждении, — это сильное чувство голода.
— Это я как-нибудь переживу, — засмеялся Окада. — И если позволите, самый последний вопрос.
— Прошу вас.
— Что, если холодильная установка вдруг сломается?..
— Ее конструкция исключает даже малейшую вероятность серьезной неисправности. Патентованная многократно испытанная технология фирмы «Мицубиси», система резервирования, дизель-генераторы на случай отключения электричества, постоянный надзор и обслуживание квалифицированными механиками… — начал перечислять Арима. — Но если даже установка испортится, вашему здоровью все равно ничего не угрожает: вы всего лишь проснетесь раньше времени. Впрочем, повторюсь: это совершенно исключено.
Профессор помолчал и неожиданно добавил:
— Завидую я вам, Окада-сан.
Окада смущенно улыбнулся. Он хотел ответить, что решился перепрыгнуть через двадцать пять лет и начать новую жизнь только потому, что в этой, старой, его уже ничего не держало. Близких родных у него не осталось; людей, которых он мог бы назвать своими друзьями, тоже не было. Да и карьера не сложилась: место клерка в офисе судоходной компании было совсем не той работой, о которой мечталось в молодости. Но пока Окада подбирал слова, повисла пауза, и ему показалось неловким возобновлять разговор.
В тот же день Окада подписал все необходимые бумаги. Спустя три дня он в сопровождении Аримы спустился в комнату, лег в койку и через двадцать минут уже крепко спал. Газ не понадобился.

…Одевшись, Окада пересек холл и, держась за перила, начал подниматься по лестнице. Он даже немного устал, пока добрался до конца: камера находилась на четыре этажа ниже уровня земли.
Лестница выходила в коридор, тянувшийся вдоль всего первого этажа клиники. Здесь было сумеречно, но все же не так темно, как в подвале. Пройдя коридором, Окада очутился в небольшом холле. В нем тоже не было ни души. По полу были разбросаны бланки рецептов и медицинских записей, какие-то документы, книги. В углу валялось несколько картотечных ящиков, а посередине помещения — сломанный деревянный стул. Очевидно, здание было заброшено давно: цветы в холле засохли, углы покрылись сетью паутины. Окада поморщился: он не любил беспорядок.
На боковой стене висело пыльное зеркало с отбитым углом. Окада подошел к нему, стараясь не наступить на осколки, и не смог сдержать удивленный возглас: он действительно совершенно не изменился! На него смотрел красивый сорокалетний мужчина. Окада долго всматривался, пытаясь обнаружить хоть какие-то признаки старения, и не находил их. Да, в уголках глаз и на лбу уже прорезались первые морщины, но они были и перед экспериментом: все-таки сорок лет — не двадцать. Окада еще раз удовлетворенно оглядел свое отражение, поправил галстук и пошел к выходу.
Справа от двери, уткнувшись в стекло, жужжала усталая муха. Окада накрыл ее ладонью и аккуратно сдвинул к соседнему проему, стекло в котором было выбито. Освободив пленницу, он толкнул дверь и вышел в небольшой садик, отделявший здание клиники от улицы.
Солнце встало недавно, и в саду было прохладно.
На траве, листьях и камнях лежала обильная роса, но день обещал быть жарким. Пройдя через садик, Окада повернул направо. Карта ему не требовалась: за двадцать лет до эксперимента в Миякомати жила девушка, которую он любил. Поэтому Окада был здесь частым гостем. Он приезжал к Яэко почти каждый день по вечерам, после занятий в колледже. Иногда они шли в кафе, но чаще к реке: кормили лебедей с моста, смотрели на проплывающие под ними лодки, болтали о всякой чепухе и смеялись, смеялись, смеялись… Окада был тогда молод, беспечен и счастлив.
А потом Яэко умерла от туберкулеза, и с тех пор он никогда не был в Миякомати. Однако дорогу помнил до сих пор. Окада шел, с интересом глядя по сторонам. Он почти согрелся. Листва на деревьях была уже не такая свежая, как весной или в начале лета: дело шло к осени. Видимо, патентованная технология фирмы «Мицубиси» все-таки дала сбой. Ничего страшного: он еще увидит, как цветет сакура. Интересно, проспал он все-таки двадцать пять лет или нет? Уж двадцать-то точно: Окада отмечал, что за время его сна город заметно изменился.
Пройдя больше половины пути, Окада свернул в небольшой переулок: так было дольше идти, но в этом переулке располагалось их с Яэко любимое кафе. После ее смерти он ни разу не заходил туда: в первое время для него слишком тяжелы были воспоминания о проведенном вместе времени, а потом ему просто не случалось здесь оказываться. Но сейчас он вдруг подумал, что неплохо было бы заглянуть в то кафе. Сейчас он просто пройдет мимо — в такой ранний час оно наверняка еще закрыто. А вот как-нибудь потом можно будет и зайти…
Дойдя до кафе, Окада растерянно остановился: двери были заколочены. На подернутой трещинами штукатурке отпечатались следы от вывески. Может быть, он ошибся домом?.. Окада взглянул наверх.
Да нет, тот самый: он хорошо помнил эту небольшую башенку над входом, увенчанную флюгером. Делать было нечего. Постояв с минуту перед пыльными окнами кафе, Окада вздохнул и пошел дальше.
По пути ему еще пару раз встретились наглухо закрытые двери ресторанчиков и магазинов. Окаде показалось это странным; но, поглощенный размышлениями о предстоящей встрече с Мацумото и о том, что будет дальше, он не придал этому большого значения. А дальше его, очевидно, уложат на обследование.
Он чувствовал себя прекрасно, но понимал, что это тоже часть эксперимента: эти докторá не отпустят человека, беспробудно проспавшего двадцать или двадцать пять лет, пока не обследуют его организм вдоль и поперек. А потом… С поиском работы можно будет не спешить: за участие в эксперименте Окаде полагалась выплата, равная жалованию квалифицированного инженера за несколько месяцев. Так что сперва он поездит по стране, посмотрит, что изменилось за эти годы. Окада уже решил, что первым делом отправится в Осаку и Киото; потом можно и в Токио. Пожалуй, хорошо бы навестить и родную деревню…
За раздумьями Окада не заметил, как дошел до нужного адреса. В глубине ухоженного сада, обнесенного изгородью из живого бамбука, прятался небольшой деревянный домик с красной черепичной крышей. Вдоль дорожки, ведущей к дому, росли абрикосы, а чуть в стороне — несколько акаций и даже небольшой клен. Ближе к дому располагался цветник, поразивший Окаду. Здесь были и его любимые гладиолусы, и лилии, и вьюнки самых разных цветов: белые и лиловые, небесно-голубые, креветочно-коричневые — все они старательно тянули свои граммофончики к солнцу. Уже распустились и первые хризантемы.
Перед самым крыльцом его встретили две сливы с крупными темно-красными плодами. Некоторые уже осыпались и лежали на расстеленной под деревьями белесой мешковине, словно маленькие флаги Японии. Окада поднял одну сливу: налитый плод приятно пружинил в пальцах, и Окада с трудом поборол желание съесть его.
— Да уж, явно не март, — усмехнулся он и бережно положил сливу назад.
Поднявшись на крылечко, он постучал. Секунд через пятнадцать дверь сдвинулась в сторону. На пороге стояла молодая женщина в белом кимоно; ее можно было бы назвать красивой, если бы не измученное лицо и покрасневшие глаза.
— Доброе утро, — поклонился Окада. — Я бы хотел видеть доктора Мацумото.
Женщина безнадежно помотала рукой из стороны в сторону:
— Я не знаю, где он, — тихо ответила она и после паузы добавила: — Уже четвертый день не знаю.
— Что случилось? — растерянно спросил Окада.
— В прошлый понедельник он уехал в Фукуяму, в госпиталь. Должен был вернуться в четверг вечером, как только уладит все дела.
Окада вспомнил: в записке говорилось, что госпиталь переехал в Фукуяму.
Из комнаты выглянула девочка лет трех. Несколько секунд она с недоверием разглядывала гостя, после чего, протопав по закрывавшим пол татами, встала рядом с мамой, обняв ее за ногу и продолжая угрюмо глядеть на Окаду.
Женщина взяла дочь за руку и продолжила:
— В четверг муж не приехал. Сперва я не придала этому значения: мало ли почему он мог задержаться. Сейчас у него много хлопот. Только он не вернулся и в пятницу. В субботу утром я позвонила в госпиталь, и мне сказали, что он выехал домой вечером четверга, как и намеревался.
Окада молча стоял, не зная, что ему говорить и делать. Но через несколько секунд он сообразил: надо ехать в Фукуяму. Пусть Мацумото пропал, но госпиталь-то, надо полагать, на месте. Может быть, даже жив сам Арима. Сейчас ему должно быть около восьмидесяти. Только вот хватит ли денег на билет? Еще неизвестно, какие сейчас цены…
Женщина тем временем молчала, внимательно смотря на Окаду — словно ожидала, что теперь он скажет что-то важное.
— Вы сообщили в полицию? — машинально поинтересовался он.
— Еще в субботу. Да только что они сделают? Найти человека в Японии — все равно что отыскать иголку на дне реки. Тем более сейчас.
Окаду уже начинало мутить от голода. И он не сдержался:
— Сочувствую вашей беде. Надеюсь, Мацумото-сан скоро возвратится живым и невредимым. Простите… Вы не могли бы дать мне немного поесть? Я не ел со вчерашнего утра.
Женщина удивленно взглянула на него и после секундного колебания указала рукой вглубь дома:
— Проходите, пожалуйста.
Окада разулся и, бесшумно ступая по татами, прошел в комнату. Мацумото-сан вынесла ему небольшую чашку с рисом и палочки. Пока он ел, она не отрываясь смотрела на него — словно опасалась, что он приберет к рукам какую-нибудь из украшавших комнату безделушек, лишь только она отвернется.
— Вы коллега мужа? — вдруг спросила она.
Окада вздрогнул: вопрос застиг его врасплох. Он не был уверен, что жена Мацумото знает про эксперимент. А если не знает, то наверняка не поверит в то, что перед ней человек, проспавший двадцать пять лет…
— Да, в некотором роде, — промычал Окада.
— И вы, наверно, работаете в госпитале Сима?
Он понятия не имел, что это за госпиталь, но принял подсказку и неопределенно кивнул.
— У вас, должно быть, сейчас тоже много работы? — сочувственно поинтересовалась она.
— Что поделать, — сказал Окада.
Он ел торопливо, на грани приличий: во-первых, он был очень голоден, а во-вторых, спешил как можно быстрее уйти, пока Мацумото-сан не начала задавать еще какие-нибудь неудобные вопросы. Он уже пожалел, что попросил ее об угощении. Впрочем, женщина больше ни о чем не спрашивала. Покончив с рисом, Окада встал, поклонился и пошел к выходу. Проходя через садик, он оглянулся. Женщина с девочкой стояли на крыльце и глядели ему вслед.
Разговаривая с Мацумото-сан, Окада приуныл. Однако выйдя на солнечную улицу, он быстро воспрял духом. Он еще испытывал легкое чувство голода, но знал, что скоро оно пройдет. Скоро Окада сядет на поезд и еще до обеда будет в госпитале. Начинается новая жизнь, и сегодня первый ее день. Да какой хороший!
Трамвай довез его до вокзала за пятнадцать минут. Денег на билет до Фукуямы хватило в обрез. Вокзальные часы показывали без четверти восемь; до отхода поезда оставался почти час. Чтобы скоротать время, Окада решил заглянуть в сад Сюккэйэн: всего десять минут быстрым шагом. Ему нравилось там бывать в прошлой жизни: он любил сидеть в беседке и смотреть на уток, кормящихся на пруду, любил слушать шум маленького водопада у Радужного моста…
Он перешел Кебаси по мосту Сакае и через две минуты был уже у входа в парк. Справа стоял киоск. У Окады оставалось несколько иен: как раз на газету и пачку сигарет. Хоть узнает, что происходит в стране, пока будет ехать на поезде.
— Какую вам? — спросила киоскерша.
— Все равно, — равнодушно ответил Окада и тут же поправился: — Самую дешевую. И еще вчерашнюю, если осталась.
Она с удивлением посмотрела на него:
— Вчера ведь было воскресенье. Может, в Токио газеты и выходят по выходным…
— Неплохо начинать новую жизнь в понедельник, — сказал Окада.
— Это если есть что начинать, — ответила девушка, протягивая ему свежий номер «Тюгоку симбун».
Окада сел на скамейку и закурил. Он выбрал место напротив часов на столбе: так он не опоздает на поезд. Народу в саду было совсем немного. Справа от скамейки, возбужденно чирикая, выясняли отношения несколько взъерошенных воробушков. На них с ветки сакуры снисходительно посматривал черный дрозд. Окаде вдруг подумалось, что он сам и есть этот дрозд: пока воробьи, то есть остальные горожане, в этот час спешат к трамваям и поездам, чтобы не опоздать на службу, а потом толкаются в набитых вагонах, он может позволить себе держаться в стороне от этой суеты.
Налюбовавшись на птиц, Окада перевел взгляд вдаль. За деревьями высилась похожая на пагоду башня замка Ридзе с коричневыми стенами и белыми карнизами под серыми крышами. Солнце пригревало затылок, и Окада прикрыл глаза, наслаждаясь его теплом. Вдруг скамейка со скрипом содрогнулась; птички испуганно перепорхнули в сторону. Окада посмотрел на человека, севшего на противоположный край скамейки: грузный, весь седой, он был похож на какую-то хищную птицу. Старик поставил свою палку между ног и, опершись на нее руками, неподвижно смотрел вперед, тяжело дыша. В его внешности было что-то отталкивающее, и Окада снова закрыл глаза. Но тут же над его ухом раздался каркающий голос:
— Свежая?
Окада вздрогнул и повернул голову:
— Простите?
— Я говорю, газета свежая?
— Да, разумеется. Сегодняшняя…
— А зачем?
— Что «зачем»? — совсем растерялся Окада.
— Зачем купили? Только деньги тратить.
— Ну как… Чтобы узнать новости.
Он не понимал, чего от него хочет этот странный старик.
— А что там узнавать? Есть человек, который не знает, что там написано?
Хоть Окада как раз и был таким человеком, он благоразумно промолчал.
— Что вы, сами не видите, как каждый день дорожают продукты? Какие за ними стоят очереди? Или, может, так интересно читать, как американцы с каждым днем продвигаются к нашей земле? — почти выкрикнул старик. — То ли дело, когда война только началась — вот тогда новости были совсем другие. Когда мы разгромили их флот на Гавайях — вот это была новость! Когда мы взяли Гонконг, Сингапур, Филиппины — вот это были новости так новости! — старик зашелся в кашле. Потом он продолжил уже тише: — Вот о таких новостях я бы читал каждый день! Да только когда вы в последний раз слышали о таком?
Война… Это слово немедленно поставило все на свои места. Окаде стало понятно и замечание жены Мацумото о том, что у ее мужа много забот в госпитале, и то, почему оказались заперты двери многих магазинов и кафе…
А старик продолжал:
— Ну так что нового, я спрашиваю, вы можете узнать из этой газеты? Сколько японцев погибло под очередной бомбежкой? Или как здоровье Его Величества императора? — он длинно выругался.
Окада испуганно обернулся: он не привык, чтобы по адресу императора выражались подобным образом. Да что там не привык: он вообще не представлял, как такое возможно. С детства Окаду, как и всех его сверстников, воспитывали в строжайшем почтении к главе государства: тот воспринимался не человеком, а божеством. Окада помнил, как в детстве он боялся поднять глаза на висевший в школьном кабинете портрет Муцухито: искренне верил, что ослепнет, если встретится с ним взглядом.
— Высматриваете полицейского? — усмехнулся старик. — Ну-ну. Поищите. А я, пожалуй, пойду. Отдохнул и хватит. Врачи рекомендуют мне ходить. А Вы, молодой человек, сидите читайте свою газету. Узнавайте но-овости, — издевательски протянул он. — Не буду мешать!
Он поднялся и зашагал прочь, опираясь на палку и слегка прихрамывая. Окада достал платок и промокнул пот со лба и шеи. Вдруг налетел порыв ветра: он зашуршал листьями деревьев, вырвал из рук Окады газету и унесся прочь; лишь встревоженные цветы еще колыхались, как зыбь на море после шторма. Окада очнулся, догнал газету и постоял несколько секунд, собираясь с мыслями. Затем перевел взгляд на часы: еще несколько минут, и пора будет выдвигаться на вокзал.
Но теперь он уже не мог утерпеть до поезда: ему хотелось прямо сейчас узнать, с кем Япония ведет войну. Окада снова присел на лавочку и наугад раскрыл газету, однако не успел прочитать ни одного иероглифа: его внимание отвлекло какое-то жужжание за спиной. Обернувшись, он увидел высоко в небе, правее солнца, какую-то точку — от которой, очевидно, и исходил звук. Окада вскочил, прищурился и инстинктивно подался слегка вперед, словно это помогло бы ему лучше разглядеть источник шума.
Точка двигалась в его сторону, увеличиваясь в размерах. Звук нарастал, и вскоре Окада смог разглядеть, что это самолет. Через каких-то полминуты тот летел уже почти над головой Окады, только очень высоко. Своими длинными крыльями он походил на огромного альбатроса. Снова взвился ветер, будто поднятый винтами самолета: он закружил в хороводе мелкий мусор под ногами у Окады и затрепыхал газету, вырывая листы из рук. Пока Окада складывал ее, чтобы убрать в карман, его глаз выхватил дату в углу первой страницы, рядом с названием: «шестое августа 1945 года».
— Сорок пятый! — вырвалось у него. — Так значит, я проснулся на четыре года раньше срока!
Затем Окада снова задрал голову, и как раз вовремя: он увидел, как от серого вытянутого днища самолета отделился какой-то предмет.
«Должно быть, капсула для доставки почты или грузов, — сообразил он. — Или… что, если это современное средство пассажирского сообщения? Ну конечно! Я же читал о таких проектах. Самолет взлетает, допустим, в Токио, летит вдоль страны и над каждым большим городом сбрасывает такую капсулу с пассажирами. Одну над Нагоей, другую над Осакой, третью — прямо здесь, над Хиросимой. А когда она приблизится к земле, раскроется парашют, и люди мягко приземлятся прямо в центре города!»
Окада почти не сомневался, что правильно определил назначение этого предмета. Его захватило какое-то радостное ожидание. Провожая взглядом быстро приближавшуюся к земле капсулу, он понял, что она достигнет земли левее замка Ридзе, где-то в районе моста Айой. Он вскочил, забыв и о странном старике, и о газете, и о поезде, и торопливо зашагал в ту сторону. Но не успел Окада сделать и десяти шагов, как пространство вокруг него вспыхнуло нестерпимо яркой белизной и с невероятной частотой начало мигать подобно стробоскопической лампе: на крошечную долю мгновения свет сменялся полнейшей темнотой — еще гуще, чем в подвале, где он спал, — и тут же тьма снова уступала место свету, с каждой вспышкой все более яркому. Он больно резал глаза и поглощал все вокруг, даже звуки. Окада больше не слышал ни рокота самолета, ни шума листвы, ни птичьих голосов. Вдруг пространство изогнулось, заворачиваясь в невероятный тугой узел и закручивая в этот узел и его, Окады, тело. Что-то невидимое словно механическим прессом сдавило его грудь и голову, не давая ни вдохнуть, ни выдохнуть. Ничего уже не видя, кроме одной только слепящей белизны, он еще успел удивиться происходящему, прежде чем ощутил ужасную боль, разрывавшую каждую клеточку его тела на части. И больше он ничего уже не чувствовал.