Схватка бульдогов под ковром

Художник Н.Колпакова

В 1990 году журнал «Нева» опубликовал «перестроечную» повесть Даниила Гранина «Наш дорогой Роман Авдеевич». Действие происходит незадолго до смерти Брежнева, в 1982 году. Некий «столичный историк» замечает:

«— Думаете, мы в столице осведомлены? Ни черта мы не знаем. Слухов полно, а сведений нет. Как сказал один поэт, все это похоже на драку бульдогов под ковром в темной комнате. Время от времени выкидывают оттуда нового пенсионера, вот и все наши сведения.»

В доперестроечной советской печати метафора «бульдог под ковром» встречалась уже в 1985 году, однако вне какого-либо политического контекста: «Главный предмет разговора ворочался меж нами, как бульдог под ковром» (Михаил Глинка, повесть «Конец лета», 1985).

Между тем в Самиздате и Тамиздате это выражение появилось не позднее 1976 года. Два известных мне ранних примера встречаются в текстах Александра Янова — историка, эмигрировавшего осенью 1974 года, хотя он, по-видимому, пользовался уже существовавшим к тому времени оборотом. В первом случае речь шла о результатах «опричной» политики Ивана Грозного:

«…Полная и окончательная победа бюрократии, (…) переносящая любую меру социальных сил из плоскости политической борьбы в плоскость глухой канцелярской интриги, в бесшумную и беспощадную драку бульдогов под ковром.»

(«Комплекс Грозного (Иваниана)»: журн. «Континент», 1976, 10)

Во втором случае имелась в виду уже борьба внутри кремлевского руководства:

«… В недрах советского руководства существует влиятельная изоляционистско-имперская фракция (я называю ее «правой оппозицией»). 1968–69 были годами публичного, насколько это возможно в подцензурной печати, объявления ею своих принципов. Годами жестокой политической борьбы «наверху» и идейной борьбы в прессе. Борьбы, в которой я принимал непосредственное участие. Весною и летом 1970 эта фракция правых, символизируемая именами члена Политбюро Полянского, маршала Чуйкова, писателей и идеологов И.Шевцова, В.Чалмаева, В.Лобанова, П.Палиевского, В.Кожинова, А.Иванова, А.Ланщикова, была даже, как все в Москве говорили, близка к победе. Почему она тогда не победила? Разумеется, деталей «драки бульдогов под ковром» не знает никто.»

(«На полпути к Леонтьеву: (Парадокс Солженицына)»: сб. «Демократические альтернативы». Ахберг, 1976)

Почти тогда же появилась ссылка на Уинстона Черчилля, главного политического остроумца XX века:

«Что такое закрытое общество? Черчилль подарил нам прекрасный образ: драка бульдогов под ковром. Кто, кого, за что и почему, неведомо постороннему наблюдателю. Можно назвать подобную систему черным ящиком, можно «демократией высшего типа» — результат один: ноль информации из-под ковра.»

(М. Болховский. «Парадоксы “синих книг”»: журн. «СССР: внутренние противоречия», 1987, 17)

Однако Черчилль ничего подобного не говорил.

Внутри страны «схватка бульдогов» становится обычным оборотом накануне распада СССР, причем авторство Черчилля считалось самоочевидным:

«Поистине прав был Черчилль, когда говорил о сталинской политической системе, что эта битва бульдогов под ковром... »

(Федор Бурлацкий. «Вожди и советники». 1990)

Черчилль сказал: «Кремль — это драка бульдогов под ковром». ГКЧП— бульдоги, вылезшие из-под ковра.

(Юрий Борев. «Фарисея: послесталинская эпоха в преданиях и анекдотах». 1992)

«Когда-то Черчилль сравнивал малопонятную для европейцев борьбу в кремлевских коридорах со «схваткой бульдогов под ковром». В эпоху гласности ковер изрядно поистерся, и в прорехах глазу временами открываются различные фрагменты тел участников очередной разборки борцов за власть.»

(В.Джалагония. «Дорогой читатель!» [Колонка политического обозревателя]: журн. «Эхо планеты», 1996, 27)

Отсюда возник оборот «подковерная борьба» и родственные ему: «подковерные интриги», «подковерные игры», «подковерная возня» и т. д.

Метафора «схватка бульдогов под ковром», как я полагаю, имела определенного автора из числа советских диссидентов или эмигрантов. Возможно, когда-нибудь его удастся установить.

Добавлю еще, что эта идиома неизвестна на Западе (не считая переводов с русского). Зато с 1990-х она хорошо известна в Польше, причем употребляется обычно вне связи с Россией, как универсальная метафора.

Эта статья доступна в печатном номере "Химии и жизни" (№ 5/2019) на с. 39.