Правдивый чай

Юлия Сиромолот
s20160656 tea.png

Ярко-желтая вывеска, клоунская физиономия с торчащим, как у пса, ухом — да, похоже, до приюта «Варфоломей» я все-таки добрался. Долгая дорога оказалась, устал ужасно. Но Форд, во-первых, настоятельно рекомендовал, а во-вторых, у меня в рюкзаке был подарочек для хозяйки гостиницы. Такие сантименты были совершенно не в Фордовом духе — наверное, поэтому я согласился.
Дверь под вывеской была заперта. Я постучал — с той стороны залаяли собаки, голосов на пять. Замок клацнул. Здоровенный дядя в зеленом хирургическом костюме отворил дверь, на ходу подхватывая зверей помельче и отпихивая тех, что покрупнее.
— Мне бы… эээ… Лилию Исаковну.
Хирург (он-то что здесь делает?) кивнул: туда, мол. Я вошел и понял, что приют, конечно, здесь есть, но, кажется, ветеринарный. Об этом-то Форд не упоминал.
В неосвещенном коридоре вдоль стен стояли клетки и переноски. Некоторые — точно обитаемые: жильцы шуршали, сопели, пару раз сверкнули глаза.
Я пробился через пластиковую занавеску, какие устраивают в заводских цехах, и оказался в полутемном помещении. Мерцало стекло, отсвечивало дерево, пахло уже не ветлечебницей, а корицей. Настольная лампа, стол, за ним старушка — лицо, как печеное яблоко, паутинная седина.
— Добрый вечер, — сказала она. — Я Лилия Исаковна. У вас там кто? Ну, кого вы привезли? Или вы забрать?
— Я вообще-то думал, здесь гостиница... Форд сказал, чтобы я остановился именно у вас, и... — тут я как раз успел нашарить коробку, — и он еще вам просил передать. Вот.
По лицу старушки тенями скользнули непонимание, удивление, усмешка.
— Форд? Кто это? Ах, да, припоминаю... такой очаровательный иностранец. Инженер, кажется? Бывал тут, да... У него бульдог. Что же вы стоите, пойдемте!
Мы вышли через какую-то другую дверь и стали подниматься по лестнице. Насчет Дэви Форда, конечно, было правдой, что он иностранный инженер. В остальном я был не очень уверен. Очаровательным я бы его точно не назвал, а уж интересоваться насчет домашних любимцев... Он и сам был вылитый бульдог.
— У нас тут приют для животных, как видите, — продолжала старушка, бодро шагая впереди. — Ну и время от времени бывают выставки, соревнования. А гостиница не всякая пускает с животными, поэтому несколько номеров у нас есть. Вот, собственно, сюда.
Щелкнул замок, вспыхнул свет.
— Отлично, то, что надо, — выдохнул я, не кривя душою. — Спасибо. Сколько за ночь?
— А завтра, завтра все. — От Лилии Исаковны остался только легкий голосок, эхо, «топ-топ-топ» в коридоре.
Я присел на застеленную пестрым лоскутным одеялом кровать. Ноги мои... шея... В глазах, кажется, вся дорожная пыль собралась. Забавный у них тут стиль. Как это? Колониальный? Обои с букетами, везде шторы, подвязанные внизу, камин. Полочки, вазочки, сухой букет, большущие настольные часы. О, уже поздно все-таки. Рядом с часами — фото в рамке: молодая женщина, очень красивая, в свадебном платье, а на руках у нее, словно какая-то невиданная дуэнья — пышные юбки, фартук, белый чепец, — маленькая собачка с суровым выражением на длинной черной мордочке.

Утром на «даме с собачкой» первым остановился взгляд. Потом я снова разглядел занавесочки, букет и камин с часами. Боже, что за бабушкина дача? А, ну да — собачий приют... Семь утра. На завод к десяти, значит, пора вставать. Неизвестно еще, позавтракать дадут ли. А то насыплют сухариков миску да воды нальют — кушайте, гости дорогие. Однако внизу в приемной старушка Лилия Исаковна пила чай с бутербродами.
— Доброе утречко, — сказала она. — Как спалось? Присоединяйтесь. Вам кофе или чаю?
— Отлично спалось, спасибо. Чаю было бы неплохо.
— Выбирайте тогда, какой заварить.
Хозяйка пододвинула мне китайский сундучок, набитый разнокалиберными пакетиками, коробочками и баночками. Я не люблю зеленый чай и не очень жалую травяные смеси, но одна из коробочек сильно пахла мятой и анисом, как леденцы. На ней была надпись от руки: «Правдивый чай».
— Запах такой приятный. Как в детстве.
— Вкус тоже приятный, — заметила Лилия Исаковна.
— А что там? И почему «Правдивый»?
— Ну, наверное, потому, что настоящие травы: бадьян, шиповник, пустырник, будра. Это вообще-то лечебный чай, витаминный и успокаивающий, но можно и просто так. А еще он иногда помогает слышать правду.
— Как это?
Старушка пожала плечами:
— Не знаю. Но считается, что если его выпить, то все как-то... проясняется, что ли. От головной боли, во всяком случае, помогает.
Хм. Голова у меня не болела, но вот ясность и спокойствие... Не то чтобы я чего-то опасался на заводе, наоборот, но место новое, и установку их я до этого никогда не видел. Вдруг что-то не так пойдет, спокойствие мне бы не помешало, да и ясность тоже. Так что я заварил себе правдивого чаю и, ожидая, пока он настоится, прошел за Лилией Исаковной к рабочему столу. Мне нужно было заплатить за ночлег, а там у нее был терминал, я заметил, когда спускался.
— И что вы так торопитесь расплатиться? И откуда знаете, сколько тут пробудете?
— Очень просто: мне послезавтра в главконторе надо быть, а туда сутки почти ехать. Значит, все дела надо закончить сегодня.
— Вам виднее, эээ... О, что здесь написано, я правильно прочла? «Яноро»?
— Да. Это цыганское имя, означает «январь».
— Неужели?
— Строго говоря, в честь святого Януария. Но меня назвали в честь января, да. Бабушка постаралась. А так вы можете звать меня Ян.
Интернет у нее был очень неторопливый — пока машинка считывала карточку, я успел и чаю отхлебнуть (он и на вкус отзывался леденцами), и рассмотреть на рабочем столе среди всякой канцелярской мелочи смешную чугунную статуэтку. Высотой в ладонь, она изображала, кажется, запорожца — широкие штаны с напуском на сапоги, вышиванка, трубка в одной руке и большая соломенная шляпа в другой, — вот только вместо положенного чуба и длинных усов — большие висячие уши и вытянутая морда гончей. У этого запорожца была собачья голова!
— Вот ваша карточка, Ян, — сказала наконец Лилия Исаковна. — Хорошая вещица, правда? Уж и не знаю, где наш друг Дэви такую раздобыл. Передайте ему от меня большое спасибо.

«Я знаю силу слов» — было написано на плакате у дороги. Я усмехнулся. Иногда это бывает забавно: вот, к примеру, сколько раз я слышал в детстве песню о том, как «вышел в степь широкую парень молодой», а теперь вот эти самые «курганы темные, солнцем опаленные» тянулись справа от дороги. Только были они не темные, а самых невероятных цветов — розовые, красные, словно в самом деле солнцем опаленные, светло-фиолетовые и даже зеленые, поросшие лесом. Между ними стелились золотые поля—бесконечный подсолнечник, а выше было только синее небо без единого облачка.
У поворота на завод «Мак-Леннан» тоже росли подсолнухи, огромные, — я таких сроду не видел. С поля доносился смех. Какие-то русалки полевые в курточках с фирменным логотипом фотографировались там посреди гигантских цветов. Мне помахали руками и что-то такое прокричали веселое. Я не расслышал, но тоже помахал рукой.
Завод жил полной жизнью. На проходной стояла очередь из грузовиков. Стаи одурелых от счастья голубей топтались по тентам и курлыкали, как пьяные. Охранник что-то пробурчал в противопылевую маску. Я показал ему паспорт, получил пропуск на цепочке и прошел на территорию. Пер- вым делом предстояло познакомиться с директором. Вслед за щебечущей секретаршей (полон рот резинки у нее, что ли? Ни слова не разобрать было...) я поднялся на второй этаж, прошел мимо целого улья сотрудников, сидевших в стеклянных клетушках, и пожал руку загорелому дядьке с казацкими усами.
— Хэло мистэр… эээ… Шерни… Черни…
— Чернышевский, — сказал я. — Да там с другой стороны по-русски написано.
Директор облегченно вздохнул. Еще бы — после Дэви-то, который, кроме английского и некоторых смачных валлийских выражений, никаких других языков не знал. На радостях он забормотал что-то дружелюбное. Голос у него был тихий, да еще эти усы... Я бы и переспросил, но тут директор хлопнул меня по плечу: «Лады?» — «Лады», — отвечал я, потому что в целом догадывался, что ничего особенного он мне сказать и не мог, во всяком случае, не в первые же пять минут знакомства.
Но все-таки было в этом что-то странное. Время от времени на столе включалась рация. Секретарше директор тоже что-то такое сказал, когда она выходила, — и не в усы, разумеется. Пока мы друг другу представлялись, заглянул еще кто-то из заводчан и тоже обменялся с директором парой слов. И я, конечно, все это слышал. И ничего не понимал. Сначала я подумал, что дело в непрерывном шуме — мимо администрации то и дело проезжали грузовики, где-то на территории вскрикивал маневровый тепловоз, цеха издавали не очень громкий, но все-таки ощутимый гул, да еще эти голуби, — все это должно было, конечно, сливаться в белый шум. Но никогда раньше такого не было, чтобы я слышал, что мне говорят, а разобрать не мог, кроме некоторых слов: как будто люди не то свистели птицами, не то журчали ручейками. Странное было ощущение, я уже стал понемногу напрягаться.
Директор поднялся и сделал недвусмысленный жест: пойдемте, мол. Я подхватил рюкзак и потопал следом. Вдвоем мы дошли до железной двери, из-под которой прилично сквозило. За дверью оказалась лаборатория.
—Бурум-бурум, пурурумогого, Елена Ивановна!—произнес директор. — Фурурух Ян Чернышевский. Пум-пурурум пурум-пум-пум.
Елена Ивановна, приятная женщина лет сорока, в заводской голубой рубашке на кнопках и в зеленых форменных брюках, прямо просияла:
— Иван Давыдович, оёёёй же! Ах и огого, Ян, ойлилей улюлю?
— Нет, спасибо, — отвечал я наугад, сообразив, что она предлагает чай или кофе. — Мне бы пробы воды бы взять.
Так оно дальше и пошло: самого себя я слышал и понимал вполне нормально, но с речью окружающих сделалось что-то совсем не то. Она сливалась в щебет и журчание, в урчание и громыхание, и из нее до меня долетали только имена да какие-то отдельные слова. Если бы не это, вообще бы потерялся. Я нацепил самую широкую и приятную улыбку и в паузах, там, где по интонации предполагал, что от меня требуется какая-то реакция, кивал или делал значительное лицо, но внутри был зол, как сто чертей. Ясность и спокойствие, значит? Ну, Лилия Исаковна... ну, собачий чаек!
С другой стороны, ну что в том чае было такого? Что я, отвара шиповника не пил сроду? Пустырник вон и в аптеке продают, бадьян кладут в глинтвейн, а будрой этой раньше простуду лечили. Травм головы я за собой не знал, провалов в памяти вроде бы не замечал до сих пор — так что будем надеяться, сказал я себе, что это и впрямь какие-то травки в хозяйкином собачьем чае, а раз так — значит, рано или поздно это пройдет. К тому же сам-то себя я слышу, меня вроде бы понимают — говорю, не лаю, а что бы мне тут ни сказали в первый день — ну ей-богу, не так уж это важно.
Выглядел я, наверное, поэтому чрезвычайно сосредоточенным. Поскольку светскую беседу я поддерживал слабо, начальница лаборатории отвела меня в котельную и оставила на операторов, а тем было не до разговоров — и из-за работы, и из-за того, что котел шумел, как сто тысяч сумасшедших чайников.
Я люблю котлы. Я вообще люблю производство, даже самое пахучее и пачкотное, вроде коксовых батарей. Я помню, когда впервые попал на металлургический завод, ходил повсюду, разинув рот, — потому что это красота. За двести лет развития все агрегаты успели принять идеальную форму, все схемы стали выверенными до мелочей. В кислородном цехе, когда сталь полилась из конвертера, я поверил, что «Болеро» — об этом. Нефтеперерабатывающие заводы кажутся мне похожими на космические корабли — особенно зимой, когда на платформах колонн рано включаются прожекторы. А этот вот завод, с его запахом поджаренных семечек и скотного двора, был такой уютный и домашний, чистенький — ну просто хуторок в степи.
С разрешения оператора (он просто кивнул на мой вопрос) я обошел котел, погладил барабан по желтому металлопластиковому боку. Заглянул из любопытства в топочный глазок («Там бушует пламя огня!» — говаривал наш преподаватель на курсе процессов и аппаратов, то-то я его припомнил), осмотрел деаэратор — нет ли кислородного питтинга — нет, значит, все наши хитрые жидкости работают, как надо. И пошел смотреть на машину обратного осмоса, главную мою подопечную. Анализ-то я потом в лаборатории сделаю, но и по рабочим показателям было видно, что проблем с котлом особых нет.
Машина тоже была в полном порядке, из пробоотборного краника потекла бриллиантовая, сверкающая струя. Чистую воду я люблю, наверное, даже больше котлов и заводов. Это моя работа — делать из грязной воды чистую, из непригодной — пригодную, из опасной — безопасную. У меня для этого есть прекрасные аппараты, всякие хитроумные и не очень химикаты, а заодно у меня есть дороги, свобода и радость видеть белый свет. Как такую работу не любить-то.
Заводчане оказались молодцы. Дэви их небось держал тут в строгости — ну и я тоже буду. Из котельной я перешел в соседний цех, где стояла система обслуживания градирни. Возился там в углу, протирая пыльные крышки насосов и разбирая отметки на баках с химикатами, сделанные Фордом, и вдруг услышал совершенно неподобающие звуки. На фоне того, что мне весь день мерещилось, детский смех звучал не так уж странно, но чтобы тут? Я оглянулся, словно и в самом деле ожидал увидеть детишек: ведь кто-то же говорил тонкими голосами: «Ой... да ну тебя... не-а... боюсь… хи-ихи...» И увидел трех щенков — белого, рыжего и черного.
Белый с рыжим пасли задних, приседали, трясли головами, а черный с подпалинами на морде вразвалочку топал вперед. «Смо-о-отрит», — опять сказал кто-то детским голоском на грани слышимости. А может, конечно, и подшипник какой заверещал в конвейере или компрессор на панели чем-то там пискнул. Я присел и протянул чернышу руку. Щенки, должно быть, народились от какой-нибудь бродячей мамашки, прикормленной работниками. Вид у них был «дворянский», морды хитрые и бесшабашные, а черный глядел уморительно отважно и серьезно, и я уже почти погладил его по голове, когда на нас пала тень.
Директор Иван Давыдович стоял над нами, и выражение лица у него было отнюдь не благостное.
— А ну, кыш! — Белый и рыжий прыснули прочь. Черный щенок спрятался за мою ногу и свирепо зыркал на директора из-за ботинка.
— Бррум. Буруррум, — изрек директор, брезгливо топорща усы.
Он достал рацию, и голос его вдруг разнесся четко и ясно — видимо, по каналу громкой связи.
— Безобразие, — сказал он. — У нас тут пищевое предприятие или что? Почему в цеху подготовки подрощенные щенки? Значит, так. Если вы их сегодня до конца смены не разберете, я их утилизирую. — И он многозначительно посмотрел на нас с чернышом.
— А позвольте спросить, как вы собираетесь их... утилизировать?
— Да очень просто, — отвечал Иван Давыдович вполне внятно. — Положу в мешок и — бурурум.
Я взглянул на черно-подпалого. Щенок — на меня. Мне собака была совершенно не нужна, но я бы мог его отдать Лилии Исаковне — нечего наливать постояльцам всякий подозрительный чай... Щенок тихонько заскулил, но не жалобно, а очень настойчиво. Словно говорил: «А я пойду с тобой». Я взял его за загривок и сунул под куртку.
— Вот и бурурум, — заметил директор, похлопал меня по плечу и удалился.
В общем, первый день прошел удачно, особенно если учитывать собачий чай. Я еще устроил небольшое шоу в лаборатории. Сначала химики ахали и охали на щенка, а потом ахали и охали при виде полевой лаборатории: машинка-то величиной с ноутбук, покапаешь на подвижный диск в лунки — и она тебе через пару минут пишет, сколько кальция, сколько фосфора, сколько углекислоты. Ни титрования, ни цветных шкал, все чисто, быстро и аккуратно. Хотя по титрованию, конечно, я немного скучал — в этом тоже чудо есть, хоть и нехитрое. Я составил отчет, отдал копию Елене Ивановне, копию отнес секретарше, выслушал напутственные «угугу» и «тилили», раздал визитки и уехал.
Щенок по дороге вел себя прилично, задремал и опомнился только почти у самого приюта. Весь его вид был такой, словно он говорил: «А? Что? Мы это где?»
— Привет, — сказал я. — Проснулся, парень?
Не успел я открыть дверь главного входа и протиснуться внутрь, придерживая одной рукой рюкзак, а другой — щенка, как из-под занавески, закрывавшей вход в приют, с оглушительным лаем выскочило нечто размером с пушечное ядро и прижало нас к двери. Оно лаяло, рычало и недвусмысленно клацало зубами. Щенок в ответ залился визгом, принялся царапаться и биться и тоже клацал в ответ, а я пытался удержать малявку и отпихнуть подальше настырное чудище. И тут подоспела Лилия Исаковна.
— Папа! — грозно закричала она. — Папа, дурачина ты такая, фу, фу!
Пес по имени Папа, услыхав хозяйкин голос, отступил на полметра и уселся, не переставая скалиться. Я сегодня уже мало чему мог бы удивиться, но это было натуральное чучело в костюме пирата — треуголка, повязка через глаз, синие штаны с широким поясом, на котором болталась — чтоб мне провалиться! — кривая сабля, и в ухе золотая серьга.
— Извините, Ян. — Лилия Исаковна решительно подняла исчадие ада с пола. — Это Папа Разорваки, он просто у нас звонок.
— Ничего себе звонок. Папа? Разорваки? А почему он пират?
— Ой, да это ж просто карнавальный костюмчик. У нас скоро выставка собак, будет шествие, а я, видите, еще и шью вот на них, шью и примеряю. А Разорваки он у нас понятно почему. — Мастерица с нежностью прижала к себе пыхтящего пирата, тот лизнул ее в нос. — Ну, выходит, он как бы грек. А раз грек, то Папа. Это дочь моя, Марина, придумала все.
— «Янаки, Ставраки, Папа Сатырос…»
— Ну, в общем, да. О, а кто это у вас там?
Я вытащил черныша из-под куртки и рассказал, как было дело. Заодно уж рассказал и о том, как целый день слышал все через пень-колоду.
— Могли бы про чай-то и предупредить.
— Да я и предупреждала. И потом, не всегда можно угадать, как подействует. А что с находкой-то делать будете?
Я собирался сказать: «Ну так вам оставлю», но черныш посмотрел на меня, потом на придурковатого Папу Разорваки и сердито заскулил. И я опять услышал: «С тобой хочу... хочу с тобой...»
— Что такое, Ян? Не решаетесь?
— Да как-то... Сами посудите, я в разъездах все время...
— И он будет с вами разъезжать. Это будет собака средних размеров, я вижу. И крепенький он такой... прекрасный будет сторож, и нескучно. А как помогает знакомиться с людьми!
— А гостиницы?
— Здесь — у меня будете останавливаться. А в других городах — так я вам дам адреса. Хоть здесь, хоть за границей. Собачники же — это все равно что мафия... в смысле семья.
— А граница? Документы? А прививки?
— Прививки и документы я вам сделаю. Паспорт, чип. Вы же к нам опять приедете? Когда?
— Через месяц.
— Ну вот. Как раз карантин высидит.
— Как у вас все просто получается.
— Многое вообще гораздо проще, чем кажется.
Чем кажется... Ох, елки-палки! Мы стояли у двери, вечерний свет падал сквозь стекла, и мне как раз показалось, что у славной Лилии Исаковны в отражении вместо седого каре — длинные уши, словно у гончей, и глаза такие же — миндалевидные, и профиль удлинился — она стала очень похожа на ту статуэтку. У меня, видно, отвисла челюсть. А Лилия Исаковна, обернувшись снова обыкновенной старушкой, усмехнулась:
— Что, чаек все не отпускает?
— А разве так бывает?
— Да кто же его знает, мальчик мой. Кто его знает. В конце концов, страну псоглавцев древние авторы помещали как раз здесь вот. Среди скифов и сарматов.
— Но псоглавцев же не бывает. Как кентавров. Как...
— Ну мало ли чего не бывает. Может, мы просто очень ловко обращались с животными. Я вот с собаками с детства, и мне кажется, они точно наши братья, и не всегда меньшие. Вот и вам судьба братика подкинула. Так что, идемте? Все равно чип надо ставить, осматривать, а вы подержите...
— Джанго, — сказал я.
— Ну вот, и имя уже ему дали.
— Ну да.
Новонареченный братец вылез мне на плечо и ткнулся в шею холоднющим носом. И опять я услышал почти ультразвуковой писк: «Ухи только... не трогай... не крути!»
— Не будем мы твои уши трогать, разве только посмотрим, чтобы без клеща, — отозвалась Лилия Исаковна. И в ответ на мой очередной оторопелый взгляд добавила: — Да. И это, друг мой, тоже. И может быть, даже навсегда. Но думаю, это у вас врожденное, и чай тут ни при чем. Разве только помог услышать.
Я кивнул. И мы сделали все, что нужно. И оформили паспорт. И Джанго, прежде чем пойти играть и возиться с Папой Разорваки, снова поглядел на меня не по-собачьи серьезно: «Возвращайся».
Я вернусь. Не только потому, что здесь дела, и завод, и город, который еще нужно будет узнать, и Джанго. Я вернусь, потому, что я знаю силу слов. Особенно правдивых.

Разные разности
Бактериофаги против дезодорантов
Метагеномный анализ кожной флоры позволил найти главного злоумышленника, виновного в резком запахе пота — это бактерии Staphylococcus hominis. Но можно ли от них избавиться, не убивая другие кожные бактерии? Исследователи предложили логичное реш...
Липучка против трипсов
Химики ищут замену инсектицидам, подсматривая за тем, как разные растения сами защищаются от вредных насекомых. Некоторые растения выделяют липкие вещества из так называемых железистых волосков. К ним прилипают насекомые-вредители и погибают. Эта стр...
Этанол против гриппа
Во время пандемии ковида в соцсетях распространилось видео, на котором наш соотечественник демонстрировал свой метод лечения ковида — ингаляцию парами этанола. Но тогда над ним посмеялись и отмахнулись. Похоже — зря. Японские исследователи ...
Пишут, что...
…за последнее десятилетие плотность тихоокеанских устриц Magallana gigas в двух заливах Южной Калифорнии увеличилась в 32 раза, что совпадает с летним повышением температуры морской воды на 2–4°C… …пластырь с микроиглами против ...