Последняя встреча с Лысенко (Часть 2)

Окончание. Начало см. в №11, 1993. Напоминаем, что курсивом выделена последняя беседа автора с Т.Д. Лысенко. — Ред.

Когда подъезжали к Горкам, Лысенко кивнул в сторону леса:
— Там у меня посадки...
Я спросил:
— Кто-нибудь ведет за ними наблюдение?
— Какое наблюдение. Никто не ведет. Растет лес себе и растет.

Это были те самые посадки, полюбоваться которыми академик Лысенко в свое время пригласил членов президиума АН СССР. Тогда на предложение академика П.Л. Капицы применить изотопную методику, чтобы проверить утверждение хозяина посадок о сращивании березок корнями для взаимопомощи в борьбе за выживание, Трофим Денисович дрогнувшим голосом грустно произнес (в пересказе Я. Голованова): «Припомните, Петр Леонидович, я когда-нибудь влезал в ваши физические дела? Нет? Так зачем же вы в мою науку влезаете?..»

Снова и снова приходилось выслушивать сетования Трофима Денисовича по поводу непонимания его работ по повышению жирномолочности:
— Как на ферме тяжелые отелы, поставьте на ферме мелкого быка по породе и жирномолочности. Вот и вся наша теория…
Потом свою теорию изложил более живописно:
— Когда лезешь в ванну, посмотри на себя — обязательно найдешь родинку, пятнышко, которое было у бабушки, дедушки... Да вот только мы своих бабушек-прабабушек не знаем... А у королей, они знали... Губа Габсбургов, нос Бурбонов... Эта родинка и есть наша жирномолочность. Я дошел до этого, как эту родинку найти. Закон жизни вида.
Опять говорил о дураках, считавших, что в Горках проводилось обыкновенное скрещивание с джерсеями.
— Мы работали не с джерсеями. Это непонимание нашей работы. Мы от джерсеев взяли только жир...
Об использовании чистопородных джерсеев для поднятия жирномолочности в стаде:
— Вы, конечно, можете в своем стаде сменить быка на кролика (надо понимать, быка крупной молочной породы на джерсея) и доведете свое стадо до чертиков (то есть оно через несколько поколений безнадежно измельчает).
Здесь он формально вроде был прав. Но создалось впечатление, что он в глаза не видел своих чудо-бычков, замухрыжистых по экстерьеру и более мелких, чем их сверстники основных молочных пород (к тому же они часто происходили от матерей, представляющих собой невообразимые помеси, поскольку в Горках до жирномолочной эпопеи проводилось промискуитетное межпородное скрещивание всего и вся с целью поддержания эффекта гетерозиса).

Надо сказать, что в масштабах страны лысенковская кампания по поднятию раз и навсегда жирномолочности существенного вреда не принесла. Хотя кампания эта и находилась на контроле ЦК и обкомов, сельхозорганы на местах фактически саботировали ее. Бычки из Горок в основном направлялись на фермы сельскохозяйственных НИИ, в хозяйства областных опытных станций, где их подращивали и затем в строгом соответстии с инструкцией из Горок использовали только «конкретно», потому что разбавлять сперму при искусственном осеменении все равно, что заранее разбавлять молоко будущих дочерей. Тематические планы научных учреждений были дополнены специальными разделами. «Научно-исследовательская» работа по этим разделам очень оживляла кулуарное зубоскальство в коллективах НИИ и опытных станций, но критиковать ее открыто на ученых советах было «не моги». Народная молва приписывала лысенковским бычкам капризный, неуживчивый характер.

Особенно возмущало Трофима Денисовича то, что его жирномолочную концепцию начисто отвергли не где-нибудь, а на его родной Украине.
— Дочери наших быков на Украине на бойню пойти... А кое-где этикетки поменяли, написали «Помеси первого поколения». Хохлы, они хитрые, хоть я и сам хохол...
В заключение тирады — зло, с неопределенной угрозой:
— Я обычный человек, но не всепрощающий.

Мне бы самое время сказать Трофиму Денисовичу, что отправить на бойню помесных животных — племенной брак — ради чистоты племенного стада не такой уж большой грех. А заодно напомнить ему, как сразу после августовской сессии в племзаводе имени Котовского Сталинградской области вырезали всех элитных баранов-производителей породы прекос только из-за того, что племенной работой здесь с 1933 года руководил «формальный генетик» Я.Л. Глембоцкий.
(Об этом с горечью рассказывала мне, сипло затягиваясь папиросой, совсем уже старенькая тогда профессор О.А. Иванова. Яша Глембоцкий, как она его называла, до войны был ее аспирантом. В конце 1948 года ему предложили покинуть Москву. Он просил направить его хоть на край света, но чтобы там было овцеводство. Просьбу удовлетворили наполовину: направили, вернее, отправили, в Якутск, где не было ни одной овцы. Сходным образом другой известный генетик-овцевод и образованнейший человек Б.А. Васин был сослан вместе с женой в чеховские места — на безовечий остров Сахалин.)

Но ради продолжения беседы сказать об этом я не мог, даже по привычке кивал головой — дескать, да, слушаю...
Трофим Денисович от кого-то из своих приверженцев имел сведения, что на Украине не все его быки были уничтожены. Кое-где этих замечательных животных используют для поднятия жирномолочности, но называя их теперь простыми помесями. И на этом материале даже делают диссертации.
— В диссертациях получилось: помесные быки лучше джерсеев! Это подлые диссертации... Ну, да ладно — вам жить надо. Это не самое страшное по отношению ко мне. Были вещи и похуже по отношению ко мне...
Задаю «теоретический» вопрос. Отвечает, повторив мои слова:
— По какому пути пойти зародышу? Как он узнает? Да никак. Развивается, и все. Луна вот летает, и все. Гравитация, законы Ньютона... а для чего летает? Летает, и все — не надо спрашивать.
Это было что-то новое: раньше академик Лысенко утверждал, что «путь развития» зародыша зависит от уровня кормления матери.

Из его цитированной выше статьи 1959 года:
«Благодаря обильному кормлению стельных животных телята на нашей ферме значительно сильнее уклоняются в сторону отцовской, в данном случае джерсейской породы, которой свойственен высокий процент жира в молоке».
А вот как об этом писал Анатолий Аграновский («Литературная газета», 23 января 1965 г.):
«Согласно теории, разработанной в Горках, именно кормлением можно заставить эмбрион развиваться в нужную нам сторону. Вся наследственность зависит от этого! Будешь стельную корову сильно кормить — телка пойдет «в отца», обыкновенно будешь кормить — «в мать».
«Согласно теории, разработанной в Горках, именно кормлением можно заставить эмбрион развиваться в нужную нам сторону. Вся наследственность зависит от этого! Будешь стельную корову сильно кормить — телка пойдет «в отца», обыкновенно будешь кормить — «в мать».
Уважаемый читатель, вы не биолог, не академик и даже не кандидат наук. Какой опыт поставили бы вы ради проверки такой важной теории? (Заметьте, не о законах науки говорим мы здесь, а о законах делания науки, — об этом и нам дано судить.) Видимо, вы взяли бы двух, хотя бы двух стельных коров, по-разному кормили их, а после сравнили бы приплод. Так или не так?
— Нет, — задумчиво сказал Москаленко, — опыт такой не поставишь. Доярка пожалеет корову, подбросит сенца.
— Но неужто нет у вас ни одного подтверждения?
— Есть, — сказал он. — Очень даже интересное.
И повел меня в дальний угол скотного двора. История была такая. Джерсейского быка Дорожного давали здешним работникам для улучшения породы их личного скота. Потом скупили телок, они выросли, стали коровами и заняли угол.
— Вот я и смотрю, — продолжал Москаленко, — жирность молока у них у всех разная. Видите табличку? У этой самая большая: 5,25 процента. А у кого куплена? У кладовщика. Смотрю глубже: который, значит, был поближе к ферме, который потаскивал корма, у того и молоко жирнее. Ясно?
Уж чего ясней: наука! Кто половчей, у того и пища пожирней!

Мысль закончил непоследовательно и совсем непонятно, но зато в философском ключе:
— Посмотрите, что такое развитие у Ленина. О биологии там — ни слова. Развитие — это повторение... Земной шар генов (он произнес — хэнов) не имеет... Ленин — развитие по спирали. Спираль можно сжать — будет круг. Спираль можно растянуть, вытянуть в линию...

Беседа проходила в простеньком кабинете, в одноэтажном здании с примыкающей к нему теплицей.
Напомнил ему, что он обещал поискать для меня в Горках «Стенографический отчет» сессии 1948 года. Трофим Денисович встрепенулся, с трудом отрешаясь от философских эмпирей:
— У меня память плохая — иногда внучку забываю как звать, — но не на биологию. На биологию у меня память. Всех коров до сих пор помню.
И вдруг, уже поднявшись из-за стола, совершенно на другую тему:
— У меня тонкое мышление. Я работаю, я открыл... Но сейчас говорить об этом не будем...
Вышел из кабинета. Вернулся минут через пять с подержанным экземпляром «Стенографического отчета».
На мою просьбу об автографе на форзаце книги размашисто написал:
Товарищу Богданову
Льву Васильевичу
на память о нашей
беседе
Т. Лысенко 19 5/11 72.

О Сталине — с благоговением

Давно подмывало расспросить Лысенко о Сталине. Но все откладывал, считая тему достаточно деликатной. Известно, кем для Лысенко был Сталин, но и с первым ниспровергателем культа Сталина, Н.С. Хрущевым, он был в распрекрасных отношениях. («Наш Никита Сергеевич» окриком из ЦК запретил антилысенковскую кампанию, начатую еще при живом Сталине на страницах «Ботанического журнала», разогнал редколлегию этого издания.)
В этот раз, продолжая философический разговор о развитии, Лысенко сам упомянул Сталина:
— Они («они» — это чохом все вейсманисты-менделисты-морганисты) говорят, развитие — как пойдет, это случайность. У них все на случайности. А наука — враг случайностей. Это мне Сталин открыл...
Упустить шанс было нельзя.
— Трофим Денисович, вы говорили, писали, что Сталин правил ваш доклад на августовской сессии. Покажите эти места — в чем конкретно заключалась сталинская правка?
(О том, что Сталин правил доклад, было известно из заключительного слова Лысенко на сессии. Но особенно проникновенно об этом поведал он через «Правду» в своем мононекрологе на смерть вождя: «Иосиф Виссарионович... подробно объяснил мне свои исправления, дал указание, как изложить отдельные места доклада».)

Я протянул ему «Стенографический отчет». Листал он его туда и обратно довольно долго. Наконец остановился на 14-й странице. Я попросил отметить места, вписанные или правленные Сталиным. Трофим Денисович провел шариковой ручкой на левом поле страницы вертикальную черту на четыре обзаца. Я не отступал — вежливо, но настоятельно потребовал показать конкретную фразу или фразы. Тогда Лысенко второй чертой на той же странице пометил абзац:
«Нельзя отрицать того, что в споре, разгоревшемся в начале XX века между вейсманистами и ламаркистами, последние были ближе к истине, ибо они отстаивали интересы науки, тогда как вейсманисты ударились в мистику и порывали с наукой».
— Сталин правил. Вот это место... Я даже не знал, что они спорили...
(Очень трогательно: Сталин знал то, чего не знал официальный глава советских биологов. Здесь, думаю, Трофим Денисович или приврал, или же Сталин с помощью своих референтов — не дураков, надо полагать, — пустил ему пыль в глаза с целью показать, как корифей, энциклопедичность своих знаний.)
Чтобы не «потерять» Сталина, я произнес неискренне:
— Значит, Иосиф Виссарионович правил доклад неторопливо и основательно.
Лысенко клюнул:
— Что значит «неторопливо и основательно»? Он и Гитлера победил неторопливо и основательно... В истории не было примера такого начала и такого конца. Гитлер начал войну с трехкратным перевесом, Сталин закончил войну с десятикратным перевесом... Мы могли бы союзников сбросить в Атлантику... Но этого нельзя было делать: война продолжалась бы до сих пор — до Америки мы бы не добрались, а у Америки уже была атомная бомба... Да нам была и не нужна эта Европа, — закончил он на миролюбивой ноте. — Все делалось с умом...

О Ламарке — с пренебрежением, как ни странно

Неожиданно для меня академик Лысенко весьма пренебрежительно отозвался о Ла- марке, своем, казалось бы, предтече. Думаю, дело было в том, что он считал себя фигурой, значительно большей, чем Ламарк, и причисление его персоны к простым ламаркистам воспринимал как личное оскорбление.

(Академик П.Ф. Рокицкий был убежден, что Лысенко даже не ламаркист, а вульгаризатор ламаркизма.
«Вы знаете, — пояснял мне он свою мысль, — ведь среди современных ламаркистов есть очень приличные люди. Тейяр де Шарден, например».)

Из великих биологов прошлого выше всех Трофим Денисович поставил Кювье:
— Кювье, умнейший человек, он десяти ламаркистов стоил. Ламарк тоже боролся за науку, но он в ней ни черта не понимал... Вот умница был Кювье, как понимал корреляции — по шерстинке восстанавливал животное...

Лысенко — о Ламарке, выступая на Всесоюзном совещании руководителей кафедр марксизма-ленинизма 6 июля 1940 года:
«К слову заметим, что морганисты зря так сильно пугают людей ламаркизмом. Ламарк был умным человеком... в свое время в биологии более передового ученого, чем Ламарк, не было».

Видно по всему, никак не мог примириться с непреходящим авторитетом Дарвина. Когда я в разговоре упомянул последнего, Трофим Денисович досадливо сморщился и прохрипел в сторону:
— У Дарвина можно все найти. Его как угодно толкуют. Берут, что надо...

Ау, философы-марксисты

Было бы бестактно, полагал, самому заговорить с Лысенко об отлучении его от нашей религии, диалектического материализма. Бестактно, потому что отлучение это должно было, если не деморализовать, то во всяком случае смертельно обидеть его как предательство.

Много лет всем нам втолковывали: философским фундаментом «мичуринской» биологии является диалектический материализм; в свою очередь, «мичуринская» биология — это триумф марксистско-ленинской философии в естествознании. Как было: если ты не материалист, значит, идеалист, а это уже ярлык, ярлык с недвусмысленной политической окраской. Атмосферу философского словоблудия, устного и печатного, вокруг Лысенко стали создавать с середины 30-х годов. Особенно поусердствовали на этом поприще Б.М. Кедров, М.Б. Митин, а затем и Г.В. Платонов. Поусердствовали, особо не ломая при этом копий, поскольку принадлежали к касте неприкасаемых философов-марксистов, выполнявших важный социальный заказ... И вот отлучение уже поверженного, выполненное в основном тщанием молодого тогда философа И.Т. Фролова. Не знаю, насколько трудно это было сделать с профессиональных позиций. С позиций же профана — достаточно было поменять полюса на клеммах... Но надо отдать должное Фролову: тему он разработал очень тщательно, в процессе ее разработки стал признанным знатоком новейшей истории отечественной генетики и заслуженно сделал блестящую научную карьеру.

Но оказалось, диалектический материализм академику Лысенко — вот те раз! — вовсе и не был нужен. Он заявил:
— Моим учителем всегда был Бергсон...
Этим, пожалуй, самым сильным образом за все наши встречи поразил меня. Хотя сути философии Бергсона я не знал, но из так называемых философских аспирантских семинаров в рамках IV-й главы «Краткого курса» помнил, что это был совершенно чуждый нам буржуазный философ, идеалист чистейшей воды. Позже, ознакомившись с Бергсоном понял, что этим учением академику Лысенко удобно было оправдать, узаконить свой необузданный интуитивизм и свои представления о непознаваемости биологии на молекулярном уровне, на уровне физико-химических процессов. Ему, наверно, пришлись по душе также неоламаркистские рассуждения Бергсона, а также идея о внезапном, взрывоподобном возникновении новых форм.
Сознательное или бессознательное бергсонианство в сочетании с натурфилософскими, в духе Лукреция, представлениями обо всем и вся в биологии — так мне представляется «философия» учения академика Т.Д. Лысенко.

Биологии на молекулярном уровне быть не может

Как всегда с раздражением и сбивчиво, мой знаменитый собеседник говорил о молекулярной биологии. Я отметил про себя, что формальных знаний «молекулярщины» у него прибавилось (возможно, этим он был обязан своему верному Фейгинсону, постоянно следившему за развитием «корпускулярной», как он ее называл, генетики).
— ДНК, РНК, триплеты — все это с Запада... Уотсон и Крик — все это бездоказательно — они дали только модель, а тут подхватили, и пошло-поехало... РНК цепляет на крючок аминокислоту и несет ее в рибосому — ну кто, скажите мне, кто это видел?
При этом узловатым указательным пальцем правой руки изобразил крючок. В сочетании с брезгливой гримасой на лице и хриплым голосом получилось очень картинно.
— Я гены признаю, но не кусочки, а как свойство... Что, по-вашему, если волк съел овцу, то у него стала овечьей ДНК? Никакой биологии на молекулярном уровне быть не может. Это все, что угодно, — физика, химия там — но не биология. Молекулярная биология это глупость. Но глупость там, где есть разум. Если нет разума, нет и глупости. Жена всегда кажется умнее мужа, потому что высказывается последней...
Мне удалось перевести разговор на тему, мне близкую,— о том, что изучение полиморфизма по наследственным типам белков обнаружило внутривидовую гетерогенность, масштабы которой биологи даже не предполагали.
Трофим Денисович малость подумал и поддержал разговор:
— Значит, гетерогенность есть. Иначе и быть не может... Вот говорят, сахароза из свеклы и тростника одинакова. Чепуха это. Не может быть. Чем-то они должны отличаться. На вкус... Да и чистых препаратов у нас нет...

В 1966 году я привез из Белоруссии в Москву специально показать Лысенко первые, полученные в нашей лаборатории фореграммы наследственных типов белков крови и молока домашних животных.

Фореграммы настолько наглядно демонстрировали «менделирование» белков, что все сотрудники, участвовавшие в этой работе, стали менделистами больше, чем сам Мендель. ысенко с интересом рассматривал полупрозрачные фореграммы на просвет, сидя в своем маленьком кабинете на Ленинском 33. Задавал вопросы.
Я стоял у него за спиной, как Меркадер за спиной Троцкого, и думал, что убиваю его, но не альпийским ледорубом, а неопровержимыми фактами, — картина на фореграм- мах была столь проста и очевидна, что каждый более или менее образованный человек легко мог отличить гомозиготы от гетерозигот, при желании даже провести семейный анализ и «переоткрыть» для себя законы столетней давности. Меня распирало от гордости. Мелькнула мысль: лед тронулся, господа присяжные заседатели, — то, чего не удалось академикам Энгельгардту и Несмеянову, сделано мною, рядовым научным сотрудником, с помощью обыкновенных белковых фореграмм... Вот сейчас Лысенко отодвинет от себя эти самые фореграммы, поправит прядь на лбу и скажет тихо хриплым голосом: «Да, Мендель был прав...»
Трофим Денисович действительно отодвинул фореграммы, поправил челку и хрипло произнес, но совсем иное:
— Все это чепуха. Все равно гетерозиготу никогда не отличить от гомозиготы.
— Вы меня расстроили, — сказал я, прощаясь. — Мы в Белоруссии с таким энтузиазмом начали изучать белковый полиморфизм...
— Да не обращайте на меня внимания, — по привычке капризно скривившись, свеликодушничал Трофим Денисович, — работайте.

«У меня с Вавиловым была честная игра»

Решился наконец — давно собирался — спросить его о Вавилове. Мне казалось невероятным, чтобы после полного и безусловного восстановления доброго имени Вавилова (причем это было сделано на самой ранней стадии «реабилитанса»), в обстановке всеобщего преклонения перед гением и мучеником науки, Лысенко не пересмотрел свое отношение к нему, чтобы в душе Лысенко не появились проблески раскаяния или хотя бы сожаления. Но в то же время очень боялся, что невероятное окажется вероятным...
Вопрос я задал как бы в непринужденной манере:
— Трофим Денисович, какие расхождения были у вас с Вавиловым? Какие остаются до сих пор?

При упоминании Вавилова по лицу Лысенко пробежала тень, и он немигающе впился в меня колючими глубоко сидящими глазами. Очевидно, подумал, не провокация ли. Я спокойно выдержал его взгляд. В свою очередь успокоился и Лысенко.
— Расхождения были и остаются. Он же — чистый вейсманист. Он — не генетик, но он защищал генетиков.:. Расхождения принципиальные. Закон гомологических рядов — это расистский закон: в Абиссинии не только люди черные, но и вши у них черные... Закон гомологических рядов — одинаковые гены, тогда у стульев тоже есть гены. Не гомология, а аналогия... Да это никакой и не закон. Такие законы можно сочинять каждый вечер за чашкой чая... За коллекцию я его ценил. А центры происхождения — глупость. Искать культурные гены нужно в культурной стране. Пшеницу мы создаем для Горок, а не выращиваем привозную... Он меня во многом признавал, а я его ни в чем не признавал... Издают не так у нас Вавилова, переиздают нечестно...
С трудом — это заметно — решается на самый щекотливый в разговоре о Вавилове аспект, но тем не менее излагает его бойко и раскованно:

— Эти сказки о моей вине идут от тех, кто угробил Вавилова политическими доносами. Кто метил на место Вавилова, тот и доносил. Тот же Жуковский. Тот же Бахтеев — места, видите ли, не хватило ему в машине. Знаем мы, как и кому не хватает места в машине... (Н.И. Вавилова арестовали во время научной командировки в Закарпатье, непосредственно в поле, куда он выехал на легковой машине; его сотрудник Ф.X. Бахтеев в тот день, 6 августа 1940 года, оставался в Черновцах.) Жорес Медведев пишет, что Вавилову было предъявлено смешное обвинение в шпионаже в пользу Англии. Нет, это не смешное обвинение, когда тебя обвиняют в шпионаже... Были у нас или не были шпионы, не знаю. Все же, думаю, были... Был ли Вавилов шпионом? Не лезь в политику, будь биологом... Сталин меня оберегал. Руководителей перед арестами сотрудников ставили в известность. Меня никогда не ставили. Я ничего не подписывал...
Откровения Трофима Денисовича, конечно же, не могли поколебать моей уверенности в причастности его к гибели Вавилова.

Следователем по делу Вавилова был назначен заместитель начальника ГЭУ НКВД, старший лейтенант госбезопасности А.Г. Хват (в спокойной старости — полковник КГБ в отставке, персональный пенсионер).
Семь томов досье на Вавилова, весомо, зримо легших на стол следователя, были итогом почти семилетнего вдохновенного труда сотрудников и стукачей НКВД, они гарантировали полный успех, но Хвату нужен был материал чисто свой и посвежее. Он решает провести экспертизу научной деятельности Вавилова. Список «экспертов» составил замдиректора ВИРа Г.Н. Шлыков.
Следователь Хват представил список «экспертов» на утверждение Лысенко. На документе появилась резолюция: «Согласен. Т. Лысенко»

Трофим Денисович продолжал вдохновенно убеждать себя в собственной невиновности:
— У меня с Вавиловым была честная игра. Все вавиловское опубликовывалось... Укажите мне, когда человек был репрессирован, а на него бы ссылались. А я ссылался...
А я таких ссылок не обнаружил...

На августовской сессии ВАСХНИЛ 1948 года имя Вавилова ни разу не прозвучало. Ни с той, ни с другой стороны баррикад. «Боярский дом» в той щекотливой ситуации, когда мировая научная общественность продолжала настойчиво интересоваться судьбой Николая Ивановича Вавилова, а президентом АН СССР был родной брат убиенного, не нашел ничего лучшего, чем наложить табу на это имя. Вроде бы Николая Ивановича Вавилова никогда и не существовало. Вместо Вавилова в качестве «пажа для побоев» был выбран маститый И.И. Шмальгаузен.

Из выступления Презента на сессии: «...у нас есть настоящий лидер, а у вас, морганисты, — Шмальгаузен». (Бурные, продолжительные аплодисменты.)

В потоке «мичуринской» литературы, хлынувшем после 48-го года, никакого упоминания Вавилова, тем более — ссылок на него, не было. Единственным исключением, насколько мне известно, явилась книга, изданная в 1949 году в виде роскошного фолианта, «И.В. Мичурин. Итоги шестидесятилетних работ», в которой на странице 457 в тексте самого Мичурина говорилось, что «...весной 1933 года был произведен посев семян из оригинальных плодов яблок Золотое превосходное, купленных академиком Н.И. Вавиловым в Америке». В этой книге, в «Указателе имен», составленном неким А.А. Россошанским, о Вавилове сказано: «Вавилов Н.И. — академик, селекционер. Сторонник реакционного направления в биологической науке — вейсманизма (менделизма- морганизма)». (В этом же «Указателе» — о Менделе: «...Никакого отношения к биологической науке Мендель не имеет... Вейсманисты (менделисты-морганисты) исповедовали так называемые законы Менделя в своих реакционных целях — в целях борьбы против марксистско-ленинского естествознания».)

Лысенко, кажется, выговорился. Наступила пауза. Я отрешенно смотрел на него, повторяя про себя услышанное. Потом он поднялся со словами:
— Пойду посмотрю. У нас там опыты.
Долго не возвращался. Я пошел найти его и заодно взглянуть на опыты. Но проникнуть в теплицу, где совершалось таинство переделки природы растений, не удалось. Академик загородил собой вход, явно не расположенный пустить меня внутрь. Я успел только узреть мельком круглые вегетационные сосуды с худосочными пожелтевшими кустиками злаков — то ли забыли полить вовремя, то ли так болезненно проходила сама переделка...

Во всем виноваты паразиты генетики

В кабинете, подавленный всем услышанным о Вавилове, подсознательно как бы давая возможность Трофиму Денисовичу предстать в более привлекательном виде, спросил его, кого из своих ныне живущих идейных противников он уважает за принципиальность и несгибаемость. (Задавая этот вопрос, надеялся, что он назовет Рапопорта и Эфроимсона. Впечатлительный академик АН БССР Петр Фомич Рокицкий, когда однажды в его кабинете в Минском университете зашел разговор об Эфроимсоне, вскочил — легкий на ногу — из-за стола и с повлажневшими глазами произнес:
— Такие, как Владимир Павлович Эфроимсон, среди ученых встречаются один на тысячу. Бессребреник. Когда он после заключения появился в Москве с волчьим билетом, жил только тем, что продавал книги из своей библиотеки. У них с женой отняли ученые степени. Выглядел он как бич, брюки — сплошная бахрома. Милиционеры останавливали его на улицах и требовали документы... А талантлив, как талантлив!)

Лысенко отреагировал моментально (а я лишний раз убедился в своей наивности):
— Ну, как я могу их уважать? Они же паразиты. До чего довели страну: хлеб — заграничный, удобрения — заграничные, ядохимикаты — заграничные, лекарства — заграничные, да и то их не достать. Я-то достаю в Кремлевке, я там приписан... Что, у нас люди хуже, чем за границей? Войну вон как провели...

Кто из генетиков всех хитрее

Дальше, на основании собственного видения итогов Съезда генетиков и селекционеров, стал распространяться о том, что формальная генетика на пороге банкротства и наиболее дальновидные из генетиков начинают признавать правильность «мичуринского» учения.
— У них Дубинин хитрее всех. Хитрее Рапопорта. (Трофим Денисович, полагаю, воспринял как признаки кризиса «формальной генетики» мудреные рассуждения Иосифа Абрамовича о модификационной изменчивости, сохраняющейся, с затуханием, в нескольких поколениях.) В их схеме, где идут стрелки от ДНК к РНК, а от РНК к белку, — заметили? — появилась обратная стрелка — от РНК к ДНК. Еще немного, и появится стрелка от белка к РНК, и все станет на свои места...
(Академик обнаружил здесь трогательное знание схемы Чаргаффа — Крика, иллюстрирующей центральную догму генетики о невозможности наследования благоприобретенных признаков. В начале, действительно, схема выглядела так: ДНК→РНК→белок. В 1970 году было открыто, что некоторые онкогенные вирусы, обладающие лишь РНК, могут передавать генетическую информацию путем транскрипции на ДНК, и схему уточнили: ДНК↔РНК→белок. В мечтах же Трофима Денисовича схема должна была иметь вид: ДНК↔РНК↔белок.)

Петр Фомич Рокицкий об отношении Лысенко к верхам

Академик П.Ф. Рокицкий однажды вслух размышлял о Лысенко как о личности:
«Лысенко производит впечатление определенно сумасшедшего. Но в то же время он ни разу, ни по одному вопросу не выступил против правительственных установок, против верхов... Хотя, вы знаете, сумасшедшие бывают очень хитрыми».
(Совсем недавно стало известно, что академик В.И. Вернадский 13 марта 1938 года сделал такую запись в своем дневнике: «Президентом Академии сельскохозяйственных наук назначен Лысенко. Начинается (продолжается?) гонение на Н.И. Вавилова. Его не включили в семенную контрольную комиссию. Лысенко нервно неуравновешенный человек».)

Так вот, об отношении к верхам. Действительно, Лысенко простил Хрущеву Сталина. Помог ему разгромить травопольную систему Вильямса, хотя до этого постоянно твердил о едином агробиологическом учении Тимирязева — Мичурина — Вильямса.
Вице-президент ВАСХНИЛ П.П. Лобанов, председательствовавший на всех заседаниях августовской сессии, без обиняков говорил об учении Вильямса — Мичурина — Лысенко.
(Правда, однажды — это было до войны — Трофим Денисович и Василий Робертович Вильяме чуть не поссорились. Первый рекомендовал украинским колхозникам для борьбы со свекловичным долгоносиком вывозить на поля кур, второй же громогласно заявил, что делать этого категорически нельзя, так как куры своими жесткими лапками разрушат в прах комковатую структуру почвы.)
Многие агрономы старшего поколения до сих пор уверены, что разгром травополья нанес большой, невосполнимый ущерб и земледелию, отдав его на откуп бессистемной химизации, и животноводству, почти повсеместно подорвав его кормовую базу (только прибалты всеми правдами и неправдами сумели сохранить свои знаменитые клевера).

Вопросы, которые я не успел задать

Я хотел как-нибудь специально поговорить с Лысенко о травопольной системе, да не успел (хотя, припоминаю, на последней встрече отметил, что его здоровье сдает: стала заметна восковая прозрачность век, резче стала сеточка морщин на шее со стороны затылка, бросил курить, очевидно, по совету врачей). Как не успел выяснить его отношение к насильственной коллективизации и раскулачиванию, приведших к ужасному голоду 32-го и к неэффективности нашего сельского хозяйства в целом.
Еще занимала меня какая-то ненатуральная нарочитая беспартийность Лысенко. С трибуны XXI съезда КПСС он кокетливо заявил, что преисполнен глубочайшей благодарности за приглашение его, скромного беспартийного ученого, на высший форум коммунистов.

Имел ли Трофим Денисович какие-либо положительные человеческие качества

Несколько субъективных суждений на эту тему.
Первое, что приходит на ум, — Лысенко не был откровенным стяжателем и хапугой в обывательском смысле.
Два его сына не стали шалопаями и прожигателями жизни при знаменитом и обеспеченном родителе.
Известно, что он решительно пресекал попытки подхалимов представить его отца, Дениса Никаноровича, к званию Героя Социалистического Труда. (Отец работал на экспериментальной базе в Горках полеводом; его колоритный портрет неизменно украшал местную «Доску почета». Но сын, очевидно, понимал: чтобы получать высокие урожаи на 50 га пашни при неограниченных возможностях для удобрения и обработки почвы, особого геройства не требовалось.)
Трофим Денисович не был пьяницей.
Не был и бабником. (Да и как-то трудно представить его, постоянно снедаемого внутренним всепожирающим огнем борьбы и лженоваторства, без чувства юмора, — в роли любовника.)
Лысенко никогда, даже в минуты крайнего раздражения, не матерился.
Один мой знакомый, еврей, доктор наук, 3.Г., решительно не разделявший научные взгляды Лысенко и его последователей в зоотехнии, однажды несколько смущенно (разговор велся в те времена, когда, по Ильфу и Петрову, на вопрос иностранцев, есть ли у нас еврейский вопрос, советские граждане бойко отвечали: «Евреи есть, а вопроса нет») заявил мне: «При всех недостатках Лысенко нужно отдать ему должное — он не был антисемитом».

Запад нам поможет

Грустно и смешно было слышать от Лысенко в эту трудную для него пору, что признание его учения придет... с Запада. (Воистину. фраза Остапа Бендера «Запад нам поможет» стала у нас в стране расхожей среди обиженных самых разных мастей.)
— Мортон* написал книгу «Советская генетика». Я добился — у нас ее издали. Я ее на Сталинскую премию выдвигал. Но Сталин умер, и Мортон остался не только без премии, но и без гонорара. Нехорошо... Книга в Англии появилась «Лысенко прав». Написал ее... мм... фамилия выскочила... Ну, как его... он еще коммунист... [* Мортон А. Советская генетика. М.: Ил., 1952.]
Я брякнул:
— Холден** [** Холден (в современном написании Холдейн) Дж.Б.С. — известный английский естествоиспытатель; внес заметный вклад в популяционную и эволюционную генетику; одно время был членом Английской коммунистической партии]
Лицо Трофима Денисовича исказилось досадливой гримасой, и он раздраженно прохрипел:
— Да не Холден. Холден писал обо мне, да не то... Это Файф***, вспомнил, написал «Лысенко прав». [*** Файф Д. Лысенко прав. М.: Ил., 1952.]
Тут я понял свою оплошность. Год или полтора назад в нашей печати появился автонекролог смертельно больного Холдена**, где он, делая краткий обзор биологии XX века, посвятил Трофиму Денисовичу следующие слова: «Лысенко мог бы стать великим биологом, но, к сожалению, он принес больше вреда, чем пользы».