Последняя встреча с Лысенко (Часть 1)

Автор этого материала, кандидат биологических наук, выпускник Тимирязевской сельскохозяйственной академии, долгие годы работал в прикладной генетике. Его жизнь оказалась непосредственно переплетена с бурной историей нашей биологической науки. Он был — и не раз — участником н свидетелем событий, которые сотрясали целые институты, лаборатории, опытные станции. Ему приходилось довольно часто общаться со злым гением отечественной генетики академиком Т.Д. Лысенко.

Феномен Лысенко особо занимал нашего автора. Накопленный с годами материал постепенно превратился в рукопись, сквозной темой которой стала последняя встреча с Лысенко. Эта встреча происходила в Москве в начале февраля 1972 года. «Химия и жизнь» публикует сильно сокращенный вариант представленной в редакцию рукописи.

Съезд генетиков и селекционеров

Между внутренними колоннами помпезного актового зала МГУ, где в феврале 1972 года проходили пленарные заседания II Всесоюзного съезда генетиков и селекционеров, у тяжелых высоченных дверей главного входа, поочередно появлялись и исчезали две женщины средних лет, обе полноватые, простоватые и молчаливо взволнованные. Я их узнал в лицо, они были из того символического штата сотрудников, который оставили Т.Д. Лысенко как академику после его развенчания и низложения в 1965 году. По-видимому, лазутчицы оперативно информировали своего шефа о происходящем в зале, куда он, естественно, зван не был.
   Мне было интересно узнать его мнение о съезде, тем более, что президентом Всесоюзного общества генетиков и селекционеров имени Н.И. Вавилова неожиданно для большинства делегатов стал Н.В. Турбин, личность со сложным и противоречивым прошлым, средняя, позорная, часть которого навечно зафиксирована в «Стенографическом отчете» печально известной августовской сессии ВАСХНИЛ 1948 года.
   Трофима Денисовича я нашел 4 февраля в перенасыщенном академическими учреждениями здании на Ленинском 33, в его маленьком кабинете, сплошь заваленном дубовыми, еловыми, грабовыми, и еще какими-то чурбачками с инородными ветками — наглядными свидетельствами внезапного порождения вида видом. Первые его слова:
   — Что, был на этой холере?
   Я кивнул утвердительно.
   Чувствовалось, что он последнее время живет только съездом и весь внутренне клокочет. Тут же подвел итог «этой холере»:
   — Это же надо, — произнес он натужным и хриплым голосом, с сардонической усмешкой, при которой однако его глубоко посаженные глаза не смеялись, а, как всегда, оставались колючими и немигающими, — общество имени Вавилова. Сколько лет его добивались такие, как Рапопорт, Астауров и прочие с ними. Добивались для себя. А во главе его поставили — кого? Ренегата Турбина! Ха-ха! Не-ет, это о многом говорит…
   Привожу высказывания Трофима Денисовича Лысенко по памяти. Я использовал далеко не абсолютный, но единственно доступный в то время для меня «метод Гальдера»* — слушать, запоминать, а по окончании беседы сразу записывать. Метод этот не прост в исполнении, так как приходится слушать и одновременно фрагментарно повторять про себя, чтобы запомнить все интересное, высказанное до этого. [* Ф. Гальдер — генерал-полковник, начальник Генерального штаба сухопутных войск вермахта (1939–1942), автор «Военного дневника», содержащего многочисленные высказывания Гитлера.]
   Здесь и дальше я выделяю курсивом только наш последний разговор. Делаю это для того, чтобы отделить его от бесед, которые состоялись у нас с Лысенко ранее.

Кем был для меня Лысенко

До 1965 года у меня было три последовательных этапа знакомства с Трофимом Денисовичем: 1) академик Лысенко — недосягаемая и загадочная фигуре для учащегося зоотехнического отделения Иркутского сельхозтехникума, 2) академик Лысенко — реальная личность в Тимирязевке, 3) академик Лысенко — руководитель широко разрекламированной работы по созданию жирномолочного стада в Горках Ленинских (главным зоотехником в Горках работал бывший тимирязевец Д. Москаленко, и я не преминул воспользоваться возможностью наблюдать Трофима Денисовича на новом рубеже мичуринской науки, непосредственно в коровнике).
   Мое личное отношение к Т.Д. Лысенко. Что влекло к нему? Вначале, если одним словом, — любопытство. Интерес к этому неординарному человеку, прочно и навсегда вошедшему в историю нашей страны. Хотя и со славой Герострата. Но история пишется апостериорно, и для нее одинаково важны созидатели и разрушители, пророки и лжепророки… После низложения Лысенко, в период поразительных успехов генетики, особенно молекулярной, и всеобщего преклонения перед образом Н.И. Вавилова, я надеялся уловить в беседах с Лысенко возможную эволюцию его взглядов, переоценку прошлого, а может быть, даже что-то вроде раскаяния… (Я знал многих людей с исковерканной после 1948 года личной и научной судьбой, понимал их, — оправданно нетерпимо, без всякого снисхождения относившихся к Лысенко. Среди них были легендарный фронтовик и неукротимый научный боец И.А. Рапопорт, благороднейший профессор В.С. Кирпичников, добрейший в миру академик АН БССР П.Ф. Рокицкий, лучший в стране знаток племенного дела в молочном скотоводстве профессор О.А. Иванова, свое долголетие объяснявшая тем, что она-де должна обязательно дожить до полного, включая официальное, разоблачения «Трофимушки».)

Лысенко в Тимирязевке

Впервые живого Лысенко я лицезрел в «химичке» (большой химической аудитории — полукруглом амфитеатре со стеклянным потолком, над которым высится сферический купол, венчающий здание химического корпуса ТСХА). Сюда собрали первокурсников всех факультетов (набор 1949 года) на встречу с корифеем, который должен был задать нам правильное направление мыслей на пять предстоящих лет обучения и всю последующую жизнь. Встреча была тем более необходима, что еще совсем недавно здесь, в Тимирязевке, махровые вейсманисты без зазрения совести смущали чистые души будущих агрономов и зоотехников.
   Я впился в академика глазами, такого нетипичного и нестандартного. До этого представлял себе Лысенко только по черно-белым фотографиям, наверное, поэтому обратил внимание на чуть заметную алость его тонких губ. Верхняя губа заметно прикрывала нижнюю. Впалые щеки и маленький упрямый подбородок. Изредка характерным жестом — пальцы щепоткой — поправлял челку, зачесанную влево над широким лбом. Поначалу неприятно поразил его хриплый голос (говорили, до войны перенес операцию на гортани), к которому, однако, быстро привык.
   Хмурый, словно удрученный своей значительностью, говорил без единой бумажки часа полтора. На лице временами появлялось капризно-брезгливое выражение, это когда он касался аргументов формальных генетиков.
   Рядом с кафедрой, за длинным демонстрационным столом, одиноко сидел безмолвный невзрачный человек — то ли телохранитель, то ли помощник, — к нему поступали записки из зала.
   Гордостью Тимирязевки была кафедра селекции и семеноводства полевых культур, которой заведовал академик ВАСХНИЛ П.И. Лисицин, а после его смерти в начале 1948 года — академик П.Н. Константинов. Внешность Константинова — высокая худая фигура в темном костюме-тройке, чуть смуглое, удлиненное, эльгрековское лицо — буквально притягивала внимание. Можно было бесконечно долго, безмолвно и благоговейно смотреть на живого патриарха. Чудом живого: в 1938 году на страницах газеты «Социалистическое земледелие» он был назван вместе с Н.И. Вавиловым и М.М. Завадовским врагом народа.
   (В мрачные «героические» 30-е, в обстановке безоговорочной поддержки правительством всех авантюрных начинаний «народного академика», не побоялись публично заявить о никчемности и даже вредности яровизации как агроприема, а позже выступить против внутрисортового скрещивания зерновых культур, три самых известных селекционера, элита и совесть нашей агрономической науки, — П.Н. Константинов, П.И. Лисицин и А.П. Шехурдинов.)
   Решением парткома и ученого совета академии заведовать кафедрой селекции и семеноводства пригласили самого Лысенко.
   Трофим Денисович, несмотря на страшную занятость на многих важных постах, дал согласие на заведование. Константинова оставили на кафедре вторым профессором. (А непосредственно перед августовской сессией — 16 июля 1948 года — Константинов писал Сталину о Лысенко:
   «Такой человек не имеет права быть администратором, а тем более руководителем такого крупного учреждения, каким должен быть ВАСХНИЛ. Он использует права президента для утверждения своего господства в науке, для создания видимости нерушимости открытых им «законов». Он явно злоупотребляет Вашим доверием…
Многие ученые АН СССР, ВАСХНИЛ, Московского университета и ТСХАкадемии резко критикуют его…
Почему с нами никто не хочет считаться?
Почему разрешение этих споров передоверяется либо таким лицам, как М.Б. Митин, либо работникам министерств?..»
   Письмо осталось без ответа.)

Лекции для «избранных»

Первое явление академика Т.Д. Лысенко тимирязевцам в качестве профессора было обставлено с провинциальной помпой. Перед главным корпусом (бывшим дворцом графа Разумовского) организовали массовое присутствие студентов и профессорско-преподавательского состава. Проходящие трамваи притормаживали, пассажиры льнули к окнам. Духовой оркестр сыграл туш. Студентки преподнесли цветы. Трофим Денисович пожал руки новому ректору, проректорам, секретарю парткома, некоторым профессорам… Солнечная октябрьская погода, сухая и прозрачная, как нельзя лучше соответствовала праздничности момента. Только из скверика, справа от здания, на месте разрушенной после революции стройной церквушки, угрюмо скособочась, смотрел на все это со своего высокого пьедестала, облицованного черным полированным гранитом, ученый-почвовед Василий Робертович Вильяме, неопрятно убеленный враньим пометом.
   Академик Лысенко стал читать курс лекций для «избранных» — группе будущих агрономов-семеноводов. Эти 25–30 человек должны были в первую очередь проникнуться идеями передового учения.
   Кафедра селекции и семеноводства располагалась в конце улицы Прянишникова, в трехэтажном кирпичном здании добротной дореволюционной постройки. Здесь, среди столетних лип и тополей, сохранился уголок старой Петровской академии. Лекции Лысенко устраивали на втором этаже, в небольшой угловой аудитории, недавно отделанной деревянными панелями «под орех». Зимой здесь всегда было тепло и уютно, в кадках на низких подставках росли фикусы. Студенты сидели за столами, на стульях вдоль глухой стены располагались аспиранты из стран народной демократии и просто любопытствующие вроде меня.
   Конспектов студенты не вели. «Все, что излагаю вам, есть у меня в «Агробиологии», — постоянно напоминал именитый и самый титулованный профессор Тимирязевки. Говорил без всякого плана и всегда только на общие темы. Речь его, если не знать исходных ложных посылок, была формально логичной, но после нее в голове ничего не оставалось. Запоминались лишь вызывавшие у студентов восторг выражения такого типа: «А что такое ассимиляция? Да это вот корова ест траву, делает из травы свое коровье тело, это и есть ассимиляция». Однажды устало, как от многократного повторения, говорил, что переделка растений происходит в соответствии с законами природы, а вот некоторые товарищи, не знающие этих законов, ждут от мичуринцев, поскольку те «все могут», обязательно чего-нибудь сверхъестественного, «…вроде почему бы нам не создать из растения этакого зеленого черта с рожками, чтобы он тут же вскочил и побежал».
   Перед экзаменом студенты очень волновались и на кафедру явились ни свет ни заря. В назначенное время на «ЗИСе-110» подъехал Лысенко в сопровождении постоянного своего молчаливого спутника. Старшая лаборантка замирающим от почтения голосом спросила: «Трофим Денисович, по сколько человек запускать?». Лысенко сипло ответил: «Пусть все заходят». Зашли и бесшумно расселись. Экзаменатор извлек из портфеля толстую, в сером переплете свою «Агробиологию». «Все читали эту книгу?» «Все, все», — отвечали студенты, приниженным положением своих голов показывая, как же может быть иначе? «Кто староста? Соберите зачетки». Староста группы (поток 1949–1954 годов) Марат Федин, красивый толстяк с оттопыренной нижней губой, балагур и циник, мигом собрал зачетки. В каждой появилась размашистая запись: «Отлично. Т. Лысенко». Студенты попросили его сфотографироваться с ними у здания кафедры.
   На дворе было начало левитановского марта — теплынь и много уже осевшего снега. Лысенко стоял в центре группы в тяжелом зимнем пальто с черным каракулевым воротником и в каракулевой же островерхой шапке, надвинутой до глаз, что делало черты лица совсем мелкими.

Кукушка из гнезда пеночки

Трофим Денисович не был кабинетным затворником, наоборот, он охотно нес живое слово нового учения в массы, выступая перед большими аудиториями, в том числе перед студентами и преподавателями Тимирязевки.
   Однажды в гробовой тишине перечислял он своим капризно-безапелляционным тоном многочисленные примеры порождения одного вида другим: ржи — пшеницей, овсюга — овсом, ели — сосной, лещины — грабом, дуба — буком… Но когда поведал о превращении пеночки в кукушку (если пенчонка в гнезде пеночка-мать вскармливает волосатой гусеницей — излюбленной пищей кукушки), по рядам переполненного амфитеатра «химички» прошел гул.
   «Слово — не кукушка из гнезда пеночки, вылетело — не поймаешь», — говорили с тех пор тимирязевцы; действительно, в памяти людей этот анекдот от Лысенко жив и сейчас.

Догнать и перегнать Америку…

Одним из последних громких мероприятий академика Лысенко явилось создание на экспериментальной базе Института генетики АН СССР «Горки Ленинские» жирномолочного стада коров.
   С коровами в Горках академик Лысенко манипулировал с завидной легкостью. Вначале (до жирномолочной эпопеи) в стаде проводили бессистемное межпородное скрещивание — это благо, оно приводит к подъему жизненных сил и продуктивности, а чистопородное разведение — пережиток проклятого прошлого. (Много раньше в растениеводстве Лысенко доказал — и считал, что доказал, — пользу внутрисортовых и межсортовых скрещиваний. Такие понятия, как чистота сорта и чистопородное разведение, у него почему-то ассоциировались с «насквозь идеалистическим учением» о чистых линиях Иогансена.) В итоге получилось стадо коров с «ошеломляющим разнообразием» по масти, живому весу и экстерьеру.
   Потом Трофим Денисович решил в своем стаде резко повысить жирность молока и таким образом посрамить зоотехников, считавших этот признак сравнительно трудно селекционируемым. Вначале попытались решить проблему наскоком — путем непосредственного воздействия условиями среды. Будущих коров в телячьем возрасте вспаивали жирным молоком, даже сливками, дойных коров кормили какавеллой — отходами шоколадного производства с московских кондитерских фабрик «Рот Фронт» и «Красный Октябрь»… Ожидаемых результатов наскок не дал. Публикаций в научной периодике о создании жирномолочных коров путем «направленного» воспитания и адекватного воздействия, по-моему, не было.

Тогда для повышения жирномолочности в Горках избрали другой, но уже безошибочный путь: в качестве производителей стали использовать заморских быков джерсейской породы, самой жирномолочной в мире из всех культурных пород крупного рогатого скота.
   Это было обыкновенное прилитие крови (старое скотозаводское выражение) джерсеев, и чем выше была доля этой крови, тем больше содержание жира в молоке помесей приближалось к джерсейскому потолку — 5,5%.
   Но Трофим Денисович не был бы Трофимом Денисовичем, если не поднял бы вокруг этого очередную шумиху, не стал бы разводить теоретические турусы на колесах в том смысле, что это, дескать, не просто так, а на основании «закона жизни вида».
   Большинство специалистов по племенному делу иронически относились к происходящему в Горках. Некоторые из животноводов-мичуринцев смотрели на вторжение Лысенко в их епархию как на чудачество, простительное для гения (как в свое время его приверженцы великодушно простили ему кукушку из гнезда пеночки).
   В Горках дважды побывал Никита Сергеевич Хрущев, пил — весь такой свой в доску — парное молочко от переделанных «по-мичурински» коров. Было очевидно, что молоко наше, по производству которого мы вот-вот догоним и перегоним Америку, будет к тому же вдвое жирнее.
   «Держись корова из штата Айова!» — гласил выпущенный большим тиражом плакат, на котором были изображены две коровы, запряженные в ипподромные качалки с бидонами молока и мчащиеся галопом по финишной прямой; причем наша с очень хорошим выменем — соски в разные стороны — явно вырывалась вперед.
   Пошло-поехало… Во время турне по скандинавским странам наш предсовмина и генсек буквально выводил хозяев из себя: что бы ему ни показывали на фермах — он тут же: «А вот у нас в Горках Ленинских…»
   В конце 60-х годов Лысенко и заведующий отделом животноводства экспериментальной базы Института генетики АН СССР Иоаннисян проехали по подмосковным молочным хозяйствам, в которых давно освоили и успешно применяли искусственное осеменение коров. Они отговаривали специалистов от этого неестественного по природе и бесперспективного для поднятия жирности молока способа размножения.
   Трофим Денисович втолковывал главному зоотехнику совхоза «Первомайский» Воронцову такую очевидную истину: «При искусственном осеменении даже от сверхэлитного быка не получить хорошего жира. Бык и так дает эякулята — кот наплакал, а вы его еще разбавляете черт знает во сколько раз, а потом делите на сто коров. Откуда же будет жир? Природа не дура давать лишний эякулят…»
   Герой Социалистического Труда Воронцов — щуплый, крапчатый, как воробьиное яичко, с носом, шелушащимся от постоянного пребывания на солнце, — растерянно поглядывал сквозь круглые старушечьи очки то на академика Лысенко, то на Иоаннисяна и вежливо помалкивал.

Очередная экскурсия в Горки

Однажды в Горках, в отсутствие главного зоотехника, хорошо знавшего меня по Тимирязевке (тот повез на Украину партию своих бычков), ожидали Приезда большой группы экскурсантов — участников республиканского совещания по племенному делу в Москве.
   Лето было в разгаре. В тот день рано поднялась жара, к тому же парило.
   К ферме со стороны центральной усадьбы подъехала перегруженная «Победа». Из нее с трудом, спрессованные, еле выбрались человек восемь местных начальников, с открытыми ртами, с бесформенными портфелями в коротких толстых руках. Выделялась своеобразием лишь колоритная фигура директора экспериментальной базы Ф.В. Каллистратова, тощего, чуть согбенного старикана с энергичным чисто выбритым лицом, одетого в мосфильмовский реквизит хозяйственника первых десятилетий советской власти — парусиновый картуз с высокой тульей, под темным пиджаком длинная чесучевая косоворотка навыпуск, подпоясанная черным шнурком с кистями, лихое галифе и сапоги, плотно облегающие кривые ноги бывшего кавалериста.
   Приехавшие озабочены, о чем-то переговариваются, к ним то и дело подходят люди в синих халатах — научный персонал коровника. Слышны обрывки почтительных фраз: «Трофим Денисович уже на ферме…», «Трофим Денисович делает обход…».
   Прибыли автобусы. Экскурсанты — в основном немолодые периферийные мужчины — отошли, как в накопитель аэропорта, в тень двухэтажной пристройки к п-образ- ному двухсветному коровнику с большой вывеской «Животноводческая лаборатория Института генетики Академии наук СССР».
   Неожиданно народу явился сам Лысенко. Толпа пришла в движение: многие видели живого корифея впервые.
   Трофим Денисович выглядел усталым. Мокрые от пота волосы тощими прядками торчали из-под плоской габардиновой кепки. Одет как всегда затрапезно: на лацканах поношенного пиджака четко проступали круглые пятна (такие пятна оставляет жирное молоко — правильность теории проверялась и на вкус). В нагрудном кармане авторучка и карандаш, один кончик ворота простой рубашки в полоску торчит вверх, а большой райисполкомовский узел галстука заметно ослаблен.
   Экскурсантов разделили на две группы: одну повел Лысенко, другую — Иоаннисян…
   Потом всех собрали в конференц-зале при коровнике. За столом на подиуме сидели экскурсоводы — академик Лысенко и завлабораторией кандидат сельскохозяйственных наук Иоаннисян — с зафиксированной прической и застывшей белозубой улыбкой.
   Жара сменилась предгрозовой духотой. Окна были раскрыты настежь, но это нисколько не спасало.
   Некоторое время Трофим Денисович сидел молча, безучастно поглядывая в зал. Характерным жестом отводил влево мокрую прядь на лбу. Курил «беломорину», аккуратно держа ее двумя пальцами левой руки, тыльной стороной кисти наружу, и по-женски оттопырив мизинец.
   Беседу начал вдруг и непринужденно, то ли подслушав разговор в зале, то ли продолжая разговор, начатый в коровнике:
   — А какой дурак сказал, что на молоко разной жирности коровам нужно давать разное количество корма?
   — ??? (Общее недоумение.)
   Один товарищ из зала робко произнес:
   — Да вот, в «Кормовых таблицах» Ивана Семеновича Попова*… [* И.С. Попов, профессор ТСХА, в то время признанный авторитет в области кормления домашних животных.]
   Академик скривился и раздраженно:
   — Нет, я говорю — кто это первый сказал? Чепуха это. Вот у нас две коровы (такая-то и такая), с одинаковыми удоями. Но у одной жир высокий, у другой — никуда, а ведь мы даем им одинаковое количество концентратов.
   — А как — остальные корма?
   — А что остальные корма? Даем вволю.
   Затем сел на своего конька. Стал говорить, все более и более заводясь, какое это невежественное представление считать, что в Горках происходит обыкновенное поглощение молочного стада джерсеями. Это непонимание сути проводимой работы, ибо от джерсеев «мы взяли только жир», но поскольку жирномолочность связана с мелкоплодием, обеспечивающим легкие отелы, то: «В будущем, если какой дурак и вздумает избавиться от жирномолочности, ни черта у него не выйдет. Виду по закону жизни это будет невыгодно… Иногда говорят, почему бы не разводить просто чистопородных джерсеев. Но, позвольте, разводить чистопородных джерсеев — это все равно, что разводить коз. Между прочим, коз ненавижу…»
   При этих словах из коридора ворвался перепуганный доцент М.М. Леви, ведущий козовод страны.
   Когда Лысенко водил свою группу экскурсантов, то специально остановился у одной коровы и поведал, что перед ними бывшая жидкомолочная корова, ставшая ныне жирномолочной благодаря тому, что в три последовательные стельности выносила телят от джерсейских быков. До переделки организма матери плодом жир в ее молоке составлял 2,9%, после переделки достиг аж 4,1%.
   Я запомнил цифры по жиру и саму эту корову как живой пример поразительной импрегнации (то есть необратимого влияния плода на мать), о которой все зоотехники со студенческой скамьи знают как о предрассудке. Будучи в следующий раз в Горках, подвел Диму Москаленко к этой корове и спросил, как у нее менялся жир на протяжении ее коровьей жизни. Главный зоотехник ответил, что незначительно, в пределах обычных колебаний от лактации к лактации. Рассказал ему, что относительно данной коровы говорил экскурсантам академик Лысенко. Дима замахал руками, дескать, окстись: «Что ты, что ты! Трофим Денисович не мог такого сказать. Ты что-то путаешь…»

Дом на набережной

Доступен для бесед Трофим Денисович стал, только попав в опалу. Я уже рассказывал, как пришел к нему сразу после пленарного заседания II Всесоюзного съезда генетиков и селекционеров. Видя радостно-возбужденное состояние хозяина кабинета на Ленинском 33, я настроился на продолжительную беседу с ним. Но Трофим Денисович вдруг засобирался:
   — Домой надо. Сегодня в гости болгар жду.
   А мне предложил:
   — Завтра суббота. Давай, поедем со мной в Горки. По дороге и в Горках поговорим. Подъезжай ко мне на квартиру пораньше, к восьми. Позавтракаем и поедем.
   Я с готовностью согласился.

Тогда, 5 февраля 1972 года, первый и единственный раз мне довелось побывать в знаменитом «Доме ударника», темная конструктивистская громада которого, как писал в 30-х годах Анри Барбюс, была видна из окна кремлевской кельи Иосифа Сталина. (Ныне эта достопримечательность советского периода первопрестольной более известна, с легкой руки Ю. Трифонова, под обманчиво нейтральным названием «Дом на набережной».)
   Квартира Лысенко, невероятной для глаза простого смертного кубатуры, не блистала великолепием, не производила впечатления аристократической изысканности, скорее даже наоборот. Жилье под стать ответственному квартиросъемщику — мне ни разу не приходилось видеть академика Лысенко одетым с иголочки или хотя бы в отутюженном костюме. (Надо полагать, что на торжественных процедурах вручения ему ордена Трудового Красного Знамени и последовательно восьми орденов Ленина и звезды Героя Социалистического Труда он был вынужден являть себя в несвойственном ему парадном одеянии.) Но нельзя сказать, что квартира с обшарпанной мебелью довоенного производства выглядела неухоженной.
   В ожидании завтрака сидели в кабинете об одном окне.
   Влетела поздороваться с дедом внучка Наталка, симпатичная толстоногая хохлушка, студентка II-го Московского мединститута. Поцеловала деда в макушку, смахнула перхоть с пиджака, прижалась к щеке и быстро исчезла. Деда она любила искренне, как деда, и, кроме того, боготворила его как всемирно известного академика Лысенко, давшего ей фамилию, которая относила ее к элитарной части студенческой массы. Теперешнее положение деда, очевидно, нисколько не повлияло на жизнерадостность внучки — ведь известность фамилии нисколько не уменьшилась.
   Непривычно было видеть, как Лысенко, этот угрюмый и даже жестокий в своей одержимости человек, рядом с внучкой оттаивал и размягчался, превращаясь во вполне нормального деда.

В кабинете я положил глаз на «Стенографический отчет» августовской сессии, стоявшей среди книг на полке над письменным столом. Вздохнул и пожаловался хозяину:
   — А я вот остался без «Отчета». Сперли.
   (Книга давно стала библиографической редкостью, и мой собственный экземпляр, купленный еще в 1949 году, кто-то из друзей, как это принято в интеллигентном обществе, просто-напросто «зачитал».)
   Намек был понят. Трофим Денисович достал с полки «Отчет», долго держал его в руках потом поставил на место:
   — Нет, свой экземпляр не дам. У меня здесь пометки. У Фейгинсона в Горках надо посмотреть.
   За завтраком разговор шел в основном вокруг Наталки, ее учебы и выбранной специальности. Супруга Лысенко, полная, спокойная и приветливая женщина, совсем не старуха, за столом говорила мало. Дед в шутку сказал, что внучке после института следует года два поработать простой няней в больнице.
   — О, московские няни, — подхватила Наталка, — это что-то бесчеловечное.
   (Как я понял, тема немилосердного рвачества больничных нянечек и их доходов, несравнимых с зарплатой рядового врача, обсуждалась в семье не раз.)

   В машине, казенной черной «Волге», по пути в Горки и обратно Трофим Денисович сидел на заднем сиденье.
   — Я на переднем не езжу. Там начальники ездят.
   На нем было надето тяжелое зимнее пальто с черным каракулевым воротником, мне показалось — то же самое, что и 20 лет назад. Только на голове островерхая шапка не черного каракуля, как раньше, а серого.
   Машина остановилась перед светофором у станции метро «Библиотека Ленина».
   — В метро спускался только раз. В 38-м. Сталин пригласил на открытие новой линии… В прошлую субботу здесь, на наших глазах, пожарная машина сбила мужчину. Насмерть. Страшно.

Весь этот экскурсионный день у опального академика было приподнятое настроение. Прошедший съезд генетиков и селекционеров вызывал злорадные и мстительные чувства, вселял какие-то надежды. Труба снова звала…
   К итогам съезда, особенно к избранию Турбина президентом Общества генетиков и селекционеров, возвращался несколько раз:
   — А я думал, Турбин не пройдет…
   (Предположение Лысенко было правильным: старая незапятнанная гвардия генетиков выступила категорически против. Но Турбин был креатурой ЦК, и потребовалось личное вмешательство президента АН СССР М.В. Келдыша в процесс выборов, включая отдельную, закрытую обработку партийных делегатов съезда, чтобы не дезавуировать решение Штаба Ума, Чести и Совести.)
   — Во главе Общества имени Вавилова поставили ренегата Турбина! Ха-ха! Но он умный, все знает: побывал и там, и здесь…
   Через какое-то время снова — с сардонической усмешкой:
   — Нет, это о многом говорит. В верхах поняли, что генетика ничего не дает. Тогда, кого поставить во главе? Ясно, Турбина: он все знает, везде побывал… Тогда был переход от Лысенко к генетике через Турбина, и теперь переход через Турбина, но уже от генетики… Я не хочу сказать, что Лысенко снова придет к власти. Да и не нужна мне эта власть… Но это о многом говорит…
   По дороге в Горки и в самих Горках, где ему, отлученному от коров, оставили лабораторию с небольшой теплицей для продолжения опытов по переделке растений, с новой силой стал клеймить несусветных дураков, не понявших по скудоумию своему или сознательно ошельмовавших его работу по повышению жирномолочности, — работу, предпринятую на основе закона жизни вида.
   — Я открыл закон жизни вида…

Из статьи академика Т.Д. Лысенко «О законе жизни биологических видов и его значении для практики» (в сборнике «Наследственность и изменчивость растений, животных и микроорганизмов», Москва, Изд. АН СССР, 1959 год):

   «Закон жизни биологических видов говорит о том, что у здорового нормального растительного или животного организма все его строение, все процессы, происходящие в нем, так или иначе направлены на увеличение массы вида… Помимо одних биологических законов, есть и другие, более общие. Помимо закона жизни биологических видов, существует еще закон превращения неживого в живое посредством живого».

Помолчав, Трофим Денисович скромно добавил:
   — Это не значит, что закон не действовал до Лысенко… Они, дураки, не знают, что лысенковская теория — закон…

Кругом дураки и… химики

Слова «дурак» и «дураки» часто и легко слетали с языка Трофима Денисовича. В его бытовой речи они были самые уничижительные (нецензурных выражений, надо отдать ему должное, не слыхивал).
   Вскоре после разгромного решения объединенной комиссии АН СССР, ВАСХНИЛ и МСХ СССР по научной работе, проводимой в Горках под его руководством (1965 год), с досадой говорил мне, что относительно жирномолочности комиссия не поняла одно, извратила другое, придумала третье и так далее.
   Я для поддержания разговора спросил: «Что же вы не поговорили с Кравченко как ученый с ученым?».
   Последовал мгновенный ответ: «Кто ученый, Кравченко? Какой он ученый, он же дурак!». (Профессор Н.А. Кравченко из Харькова возглавлял в комиссии зоотехническую группу.)
   Как-то Лысенко показал мне копию письма в «Правду», присланную ему физиком, доктором наук Б. Козловым.
   Письмо было антикелдышевское: что-то и кого-то президент Академии наук зажимает, а что-то и кого-то — совсем не то и не тех — поддерживает… В качестве одного из примеров порочного стиля работы президента говорилось о том, что Лысенко безусловно нужно было развенчать, но сделать это следовало с соблюдением научно-демократических норм, предоставив ему и его сторонникам возможность открыто выступить в свою защиту (здесь Б. Козлов был не совсем прав: Трофима Денисовича приглашали на обсуждение итогов работы комиссии, но он приглашение проигнорировал).
   — Он, дурак, думает, если упомянул меня в письме, так я сразу стану его союзником. Видите ли, безусловно Лысенко нужно было развенчать…
   Я задал бесцельный вопрос:
   — Как вы думаете, «Правда» напечатает это письмо?
   Ответил почему-то с раздражением:
   — Возьми да позвони в «Правду», напечатают они его или не напечатают.
   («Правда» не опубликовала. Спустя несколько месяцев письмо Козлова поместили «Известия». Фамилии Келдыша и Лысенко в ней не фигурировали, были только общие рассуждения о сегодняшних проблемах экспериментальной физики.
   Позже мне стало известно, что Б.Н. Козлов — бывший аспирант академика И.В. Курчатова, а затем бывший сотрудник академика А.Д. Сахарова.)

Однажды в послеоттепельную хрущевскую пору по громадному двухсветному, как Георгиевский зал, коровнику в Горках медленно, с остановками двигалась группа сразу из четырех академиков — Т.Д. Лысенко, В.А. Энгельгардт, А.Н. Несмеянов, М.В. Келдыш, все в белоснежных халатах.
   Столь редкая констелляция объяснялась тем, что Несмеянов, уходящий с поста президента АН (ходили слухи, не без помощи Лысенко), как бы передавал новому президенту, Келдышу, беспокойное лысенковское хозяйство. Энгельгардт присутствовал как академик-секретарь Биологического отделения АН (вскоре его заменил на этом посту пролысенковец, академик Н.М. Сисакян).
   Трофим Денисович, как всегда без запинки и тени смущения, говорил о законе жизни вида, показывал коров, дающих жирное молоко в соответствии с этим законом. Энгельгардт и Несмеянов стали втолковывать ему что-то элементарное о наследовании количественных признаков, включая содержание жира в молоке (Мстислав Всеволодович Келдыш в разговоре не участвовал, но был предельно внимателен — при первых признаках флаттера у перекормленных коров старался незаметно отступить в мертвую зону). Народному академику этот ликбез был, естественно, поперек горла. Он стал раздражаться все больше и больше. И вдруг, обращаясь к Несмеянову: «Ну ладно еще Энгельгардт, куда ни шло, он хоть биохимик. Но ты-то куда лезешь? Ты же…»
   В кондиционированном воздухе коровника запахло скандалом. Все, находившиеся поодаль от академиков, замерли — у Трофима Денисовича должно было сорваться с языка так легко произносимое им слово «дурак». Но он сдержался и закончил: «Ты же химик». Зато слово «химик» произнес с простонародной пренебрежительной интонацией, состроив к тому же презрительную гримасу…

Окончание во второй части (1993 №12)