Два ключа рядом: мертвый и живой

Окончание. Начало — в №5

Вторая статья из этой серии — «Чума на оба ваших дома!» (1995 №5)

В немой тиши степей горючих,
За дальней цепью диких гор…
Долина чудная таится,
И в той долине два ключа:
Один течет волной живою,
По камням весело журча,
Тот льется мертвою водою...

А.С. Пушкин. Руслан и Людмила

Зимой 2025–2026 годов пастереллез охватил Западную Сибирь и Алтай. Из-за неготовности ветеринарных служб, давно не сталкивавшихся с этим заболеванием, пришлось забивать множество домашних животных: свиней, коров, в том числе в частных подворьях. Это привело к серьезным социальным последствиям и недовольству населения. К весне же эпизоотия сошла на нет, как будто ее и не было. Причиной внезапной массовой вспышки заболевания специалисты считают сильные морозы и связанное с ними снижение иммунитета животных. Однако ранее подобные внезапные вспышки этой болезни среди диких животных оказывались связаны со сменой корма, точнее его микроэлементного состава, или использованием, казалось бы, безвредных для животных гербицидов. Возможность загрязнения кормов тяжелыми металлами или, скажем, микотоксинами в прошедшей вспышке никто не рассматривал. А ведь соответствующую гипотезу доктор биологических наук Е.М. Ротшильд предлагал еще в конце ХХ века. Подробности — в окончании цикла статей из архива «Химии и жизни», начало найдете в майском номере.

Инфекции на суше и на море

Но вернемся к нашим животным и экспериментам с природными моделями инфекционных болезней. Вот несколько примеров, и первые два — это случаи падежа степных антилоп, монгольских дзеренов и сайгаков, от пастереллеза.

Пастереллез — широко распространенная в природе инфекция, которая поражает диких и домашних животных. Кстати, вопрос об источнике заразного начала здесь решается легко. Хорошо известно, что возбудители заболевания — пастереллы — это мелкие неподвижные бактерии, которые в нормальных условиях обычные безвредные сожители животных, в том числе мелких копытных. Как правило, пастереллы обитают на слизистых оболочках верхних дыхательных путей своих хозяев, но при некоторых не благоприятных условиях они могут вызывать тяжелые, быстро текущие заболевания.

В числе условий, способных провоцировать пастереллез, называют переохлаждение или, напротив, пeрегрев, плохой корм, вирусные инфекции. Но этот перечень могут дополнить и другие факторы — такие, как нарушение элементного состава корма и загрязнение среды пестицидами. Падёж дзеренов, который мне пришлось наблюдать в 1983 году на восточной окраине Монголии, иллюстрирует значение первого из этих факторов.

Бедствие отличалось катастрофическим размахом (в тот год погибло несколько десятков тысяч животных) и четкой ограниченностью во времени и по территории. Вот это последнее обстоятельство и позволило выявить те условия среды, на фоне которых происходили трагические события.

Дзерен

Падёж начался в конце августа и продолжался всего две-три недели. У погибших дзеренов мы обнаружили типичные признаки пастереллезной инфекции. Трупы животных встречались в пределах пониженной части степи с обширными солончаковыми котловинами. Условия для животных были здесь, казалось бы, идеальными: изобилие корма, почти полное безлюдье, хорошая погода. Дисгармонию мы выявили только в химизме растений, которыми питались дзерены.

В тот период совпало сразу несколько обстоятельств, из-за которых и возник резкий сдвиг состава химических элементов в корме животных.

Прежде всего это сезонные изменения. В конце лета у дзеренов происходит смена кормов: вместо поедаемых весной и летом усыхающих злаков — подросшие к тому времени сочные многолетние луки. Изобилие луков — особенность сухих степей Монголии. В их поисках стада антилоп к концу лета кочуют на новые пастбища, которые богаты этими растениями. И среди таких пастбищ оказался злополучный участок с большими котловинами. Животные сами шли сюда, навстречу опасности, заключавшейся в аномальном химизме растений.

Вообще-то среди других степных растений луки аномальны по своей природе в принципе. Даже при нормальных условиях их листья содержат в несколько раз больше различных металлов, чем, скажем, злаки. Но аномальным оказалось и место падежа: именно здесь луки накапливали значительно больше молибдена, марганца, цинка, свинца по сравнению с окружающей территорией степи. Наконец, необычным оказался сам год, когда весеннюю засуху сменили обильные летние дожди.

В тот год на участке падежа концентрация в луках марганца, цинка, кадмия и свинца возросла в 1,5–2 раза, хрома и никеля — в 3–4, а кобальта — почти в 10 раз. При этом содержание тяжелых металлов в пище животных за короткий срок увеличилось по крайней мере в 4–10 раз. И тут необходимо отметить, что в районах промышленного производства соответствующие показатели могут быть еще в несколько раз выше.

Итак, в примере с дзеренами катастрофа разворачивалась на фоне природных пертурбаций химизма среды. О том, что нечто подобное бывает и при техногенном загрязнении, наш второй пример: случай пастереллеза у сайгаков в Кургальджинском заповеднике, расположенном в степной зоне Казахстана. Это событие, описанное в научной литературе Н.И. Стаценко, относится к июню 1974 года. Тогда во время летней засухи многочисленные стада сайгаков паслись на территории заповедника вблизи озер. В середине июня здесь насчитывалось около десяти тысяч животных. И тут на близлежащих полях началась обработка посевов гербицидом — производным бутилового эфира. И через пять-шесть дней произошел массовый падёж сайгаков. За двое суток их погибло около тысячи.

Сайгак

Результаты вскрытия и бактериологического исследования павших животных причину гибели указали однозначно: пастереллезная инфекция. Однако связывать падёж сайгаков с токсическим воздействием гербицидов как будто не было оснований, поскольку доза вещества, полученная каждым из погибших животных, оказалась ничтожно малой. И действительно, с традиционных позиций объяснить этот случай воздействием химикатов было трудно. Вместе с тем он хорошо вписывается в нашу схему, по которой микробы — сожители животных — реагируют даже не небольшую дозу загрязнителей. Поэтому попробуем оценить роль техногенного загрязнения среды обитания животных если не по прямым, то хотя бы по косвенным признакам.

Очередной сюжет на эту тему — ботулизм диких водоплаваюших и околоводных птиц. Ботулизм, или пищевая токсикоинфекция, — заболевание, при котором происходит отравление токсином, микробным ядом. Он попадает в организм с испорченной пищей или вырабатывается в желудочно-кишечном тракте попавшими туда микробами. Возбудители ботулизма — бактерии из рода клостридиум. По форме это палочки с закругленными концами, внутри которых могут формироваться споры. По специфике дыхания они — строгие анаэробы, то есть бактерии, нуждающиеся в бескислородной среде. Распространены клостридии в почве, в органических остатках, в илистых отложениях на мелководьях пресных и соленых водоемов.

Попав в пищеварительную систему беспозвоночных или позвоночных животных, в том числе человека, клостридии там успешно размножаются и затем с испражнениями возвращаются в природную среду. Обратим внимание: клостридии часто обнаруживают в испражнениях совершенно здоровых людей и животных, а случаи токсикоинфекций, вызванные этими микробами, весьма редки, хотя и крайне опасны, ибо токсин ботулизма — сильнейший, к тому же устойчивый во внешней среде.

Массовую гибель от ботулизма диких птиц у водоемов отмечали в различных регионах и в разных странах мира. Наш пример — события, происходившие на северо-восточном побережье Каспия в 80-е годы (эти данные были опубликованы в 1992 году зоологом Е.А. Кузнецовым). Исследования там продолжались на протяжении 6 лет, с 1982 по 1987 год, когда обследовали район от дельты Волги до полуострова Бузачи, причем много погибших уток, куликов и чаек находили на отрезке побережья, расположенном восточнее дельты реки Урал. Гибель птиц случалась здесь в 1982–1983 и в 1986–1987 годах, обычно в летнее и осеннее время. А вот в 1984 и 1985 годах погибших пернатых встречали очень редко.

В результате исследования отпали версии, по которым причиной гибели птиц могли быть вирусные или иные заболевания, а также отравления нефтью, тяжелыми металлами и хлорорганическими соединениями. Каким же было окончательное заключение? Ботулизм, диагноз которого подтверждали многократно. И вероятная схема отравления этим токсином выглядела примерно так: клостридии размножались в поверхностных слоях илистого грунта на мелководье, по цепи питания попадали в рачков и других беспозвоночных, которых в свою очередь поедали птицы.

В описанных событиях привлекают внимание два момента. Прежде всего тот факт, что гибель птиц от ботулизма случалась не каждый год, а с большими перерывами. Значит, клостридии склонны к образованию токсина не постоянно, а лишь в каких-то особых обстоятельствах. Второй факт — птицы гибли лишь на сравнительно небольшой части мелководья. Специфика этого места понятна: как раз здесь накапливается рыхлый материал, который приносит река Урал. Beроятно, в отдельные годы в наносах появлялся некий агент, провоцирующий ботулизм, и подозрение падает на химическое загрязнение: на берегах Урала расположено немало промышленных предприятий, в том числе производства по переработке нефти в Орске и Гурьеве.

Байкальская нерпа

Похожий случай — гибель байкальской нерпы от чумы плотоядных (обратим внимание: чума плотоядных — совсем другое заболевание, чем чума грызунов). Осенью 1987 года от этой вирусной инфекции на Байкале погибло около 500 тюленей, и основным местом падежа стало юго-восточное побережье озера вблизи дельты реки Селенги. Эта река несет в Байкал промышленные стоки с обширных территорий Монголии и Бурятии. Поэтому подозревать связь возникновения инфекции с техногенным загрязнением среды здесь вполне резонно. Осенью тюлени кормятся у берегов озера бычками — рыбками, которые ведут придонный образ жизни. Из сказанного выше уже нетрудно представить себе, как загрязнители могли попасть в организм нерпы. Ну а что касается собственно заразного начала, то здесь не обязательно обвинять традиционных носителей — собак или лисиц: в состоянии персистенции вирус мог неограниченно долго сохраняться в популяции тюленей, ничем себя не выдавая.

О роли химических загрязнителей в двух последних примерах можно говорить лишь предположительно. Но подозрения, и веские, все-таки есть. К тому же аналогичные события повторяются. Я имею в виду, в частности, эпидемию холеры летом 1994 года в Дагестане. Правда, в данном случае возможная роль загрязненной реки привлекла внимание медицинских работников. Однако ничего конкретного на сей счет, как стало ясно из официальных сообщений, узнать все же не удалось.

Отыщи всему начало

Казалось бы, прописная истина: вредное влияние загрязнений среды на здоровье человека привлекает всеобщее внимание. И все-таки в тени остается подозрительная тенденция. Изучение болезней диких животных однозначно указывает на то, что в природе существует определенный механизм, действующий наподобие детонатора взрывного устройства, который способен многократно усиливать болезнетворное влияние загрязнителей. И начинкой такого детонатора служат сожители теплокровных животных — безвредные до поры микробы, которые на всплески химизма среды, нарушающие их обменные процессы, отвечают вспышками агрессивности.

Да, наши знания в этой области пока весьма ограничены, и потому мы можем делать лишь предварительные заключения. Но и то, что уже удалось узнать, настораживает. Появление инфекционных заболеваний диких животных связано и с природными, и с рукотворными нарушениями химизма среды. А отсюда — напасти на оба наших дома: окружающий нас мир — природу — и мир сугубо человеческий, социальный. Инфекцию ведь способна провоцировать даже очень небольшая доза загрязнителя. Последствия же — массовая гибель зверей и птиц, мелких и крупных, обитающих на суше и в воде. И нет никаких оснований исключать из сферы влияния этой закономерности домашних животных и человека.

Незабвенный Козьма Прутков говорил: «У человека для того поставлена голова вверху, чтобы он не ходил вверх ногами». Сегодня можно добавить: потому что это не только неудобно, но и вредно. Вредно — в плане самосохранения. И если все-таки воспользоваться тем, что у нас, человеков, «вверху», и внимательно вглядеться в окружающую нас, так сказать, дикую природу, то именно в ней мы увидим не только драматические коллизии, связанные с опасными инфекционными заболеваниями, но и своего рода природные модели здоровья. Да-да, именно там, в природе, содержится разгадка: как выживать.

Естественно предположить, что если микроэлементы в каких-то концентрациях могут способствовать появлению инфекций, то при другом содержании они могут действовать в противоположном направлении — в сторону поддержания здоровья. В общем виде это достаточно хорошо известно. Применение микроэлементов в медицине, как говорится, дело не новое. Препараты из некоторых микроэлементов, наряду с витаминами и другими биологически активными веществами, способны повышать иммунные реакции организма, усиливать действие лекарственных средств и в итоге облегчать течение инфекционных заболеваний. В общем, порох изобретать в этой области не приходится. Речь идет о другом.

Наблюдая за болезнями диких животных в естественной среде, удается обнаружить некоторые общие, присущие инфекциям закономерности, которые в других условиях выявить трудно. Но это не всё. Одновременно мы сталкиваемся с фактами, которые прямо подсказывают, каким образом можно практически использовать такие закономерности, в том числе и для предупреждения, а может быть, и лечения инфекционных заболеваний.

Вот на такие наблюдения я и хочу сейчас обратить внимание. Это — особенности распространения инфекций и инвазий диких животных (чумы, лейшманиоза), такие особенности, которые позволяют предполагать, что в природе, как и в сказке о двух ключах, реализуются не только болезнетворные, провоцирующие появление инфекций состояния среды, но и целительные, блокирующие развитие таких болезней. Скорее всего, здесь действуют те же геохимические факторы. На природных моделях раскрыть их формулу, чтобы затем использовать в медицинской практике для исцеления страждущих, — дело вполне реальное. Другим путем, например в лабораторном эксперименте, сделать это, видимо, очень трудно.

Формула мертвой воды… и живой

Вероятнее всего, инфекционная болезнь при аномальном состоянии геохимических факторов возникает в результате активизации скрытых патогенных свойств у бактерий. В норме эти микроорганизмы обитают где-то рядом с грызунами в виде безвредных сапрофитов и становятся агрессивными тогда, когда начинают защищаться от неблагоприятных для них изменений внешней среды.

Примерно так выглядит наша концепция применительно к возникновению инфекции в природе. Используя сказочную-терминологию, назовем это формулой мертвой воды.

Перейдем теперь к задаче с обратным знаком. Есть подозрение, что в природе, наряду с «мертвой водой», существует нечто противоположное — такая среда, которая способствует защите от инфекции. Назовем эту среду «живой водой». Теперь нужно наметить пути подхода к ее изучению. Вероятно, тут вполне пригодны уже опробованные способы и принципы: оценить роль геохимических факторов, использовать чуму как природную модель, сравнить опытные и контрольные участки.

Однако не все так просто. Фактор здоровья может проявляться только в виде отсутствия болезни. Между тем отрицательный результат при поисках чумы — то есть ее отсутствие — это преобладающий, банальный вариант. Значит, нужен не просто отрицательный результат, а такой отрицательный, который проявляется как аномалия: отсутствие чумы рядом с чумным участком, во внешне сходных условиях и на протяжении длительного времени. То есть выходит, что живой родник сам по себе — невидимка: его можно обнаружить только по контрасту с мертвым. Чем сильнее контраст, тем убедительнее результат. Попытаемся представить себе, как этот результат может выглядеть. Начнем с гипотезы.

Предположим, что геохимические факторы не только провоцируют активизацию патогенных свойств бактерий, но и контролируют любые другие варианты взаимоотношений микробов с теплокровным хозяином. Представим себе, что действие химизма среды на эти взаимоотношения образует некое силовое поле. Можно ожидать, что на преобладающем его пространстве будет поддерживаться некое нейтральное состояние, когда нет условий ни для провокации, ни для подавления инфекции.

Видимо, подобный вариант мы чаще всего наблюдали на контрольных участках — в местах, где среди зверьков в тот период чумы не было. Анализы микроэлементного состава растений, собранных в этих условиях, обычно показывали значения, близкие к средним для своей природной зоны. Вариант, очевидно, для нас мало интересный, то есть неинформативный для построения модели здоровья.

Состояния природных факторов, при которых происходит активизация патогенных свойств бактерий, займут один из полюсов нашего гипотетического поля (в сказке это — ключ с мертвой водой). Особенности химизма среды в такой зоне нам уже знакомы: это быстрое изменение концентрации жизненно важных микроэлементов, существенное нарушение баланса между ними, появление аномальных состояний, которые значительно отличаются от типичных для данной территории.

Теперь — главное. В силовом поле геохимических факторов, влияющих на отношения микробов с хозяином, как можно себе представить, должно быть и другое полярное состояние — со свойствами, противоположными состоянию предыдущему (ключ с живой водой). В такой внешней среде проявления патогенных свойств микробов полностью подавляются. И вероятно, характеристики изучаемых факторов здесь, в отличие от нейтральной зоны, будут выглядеть... аномальными, необычными. Это кажущееся парадоксальным положение диктуется не только тем, что почти всему в природе присуща симметрия. Есть и некоторые факты.

Первое. На участках наблюдений мы действительно фиксировали необычные характеристики химизма растений, при которых чумы среди грызунов никогда не было. Например, зверьки всегда оставались здоровыми, если железа в растениях содержалось в 7–10 раз меньше, чем в среднем по контрольным участкам, или когда концентрация ванадия в полтора — три раза превышала среднюю. Выходит, что запретные, исключающие инфекцию состояния химизма среды — вполне реальны. Мало того, некоторые факты свидетельствуют о том, что подобные состояния, видимо, могут длительно сохраняться на отдельных участках территории. И по этому поводу — следующее.

Мы уже знаем, что у чумы, поражающей диких грызунов, бывают излюбленные места, и часто это — небольшие по площади участки. Традиционно считают, что из таких убежищ болезнь время от времени растекается по окрестностям, и скорость подобных перемещений может быть порядочной — десятки километров в год.

Однако на фоне таких взглядов довольно странными выглядят факты иного рода. Оказывается, рядом с участками, где чума действительно коренится годами, то и дело встречаются как бы заповедные для нее места. Казалось бы, почти такой же, как и в чумных очагах, ландшафт, в изобилии кишат те же грызуны, нет никаких видимых преград, которые могли бы помешать их перемещениям, а вот поди ж ты — инфекция по многу лет не может преодолеть каких-нибудь два-три километра, а то и несколько сотен метров!

Пытаясь объяснить причины подобных аномалий, мы неоднократно сравнивали состав микроэлементов в растениях на чумных и заповедных для болезни участках. Последние всегда отличались определенными, характерными особенностями химизма среды (подробнее об этом — ниже). Отсюда логично заключить, что, скорее всего, именно этот фактор ответствен за сохранение здоровья животных — именно специфический химизм среды, а не численность или подвижность зверьков, как это обычно считают. Отмечу, что фактические данные о химизме среды в зонах здоровья, которые удалось получить, крайне скудны. Однако весьма вероятно, что именно здесь проявляются какие-то покуда неведомые нам минеральные композиции, которые способны надежно подавлять развитие инфекции.

И действительно: устойчивое здоровье животных — буквально рядом с источником вероятного заражения — могут обеспечить лишь мощно действующие природные силы. Да, ничего подобного нам пока не было известно. Все изученные механизмы, направленные на поддержание здоровья животных при инфекции, в частности врожденный и приобретенный иммунитет, неспособны обеспечивать защиту зверьков от чумы — такую защиту, которая хотя бы приближалась по своей эффективности к той, что проявляется в действии скрытого от нас фактора «живой воды».

В степях горючих

Теперь на двух примерах познакомимся с тем, как все это реально выглядит в природе. Примерами послужат некоторые результаты работы противочумных учреждений в Северном Прикаспии, где исследованиями руководил зоолог Г.Б. Постников, и в Горном Алтае (руководитель — зоолог А.Г. Деревщиков). Автор этих строк принимал участие в данной работе, главным образом изучая химизм растений.

Итак, пример первый. Северная часть песков Волго-Уральского междуречья. Волнистая песчаная равнина с редкими кустами тамарикса и многочисленными котловинами мокрых солончаков. Обилие солончаков, полос тростника и других влаголюбивых растений обусловлено здесь выходами подземных вод вдоль небольших по протяженности разломов земной коры. Вообще-то в Прикаспии подобное не редкость. Так проявляется солянокупольная тектоника — действие выступов соляных толщ, поднимающихся из глубин.

Тамариксовая песчанка

Места здесь пользуются дурной славой. Говорят, что именно из-за чумы люди в далеком прошлом покинули располагавшийся неподалеку поселок. И в наше время чуму здесь то и дело обнаруживали среди грызунов: полуденных и тамариксовых песчанок.

Наблюдения за распространением болезни в поселениях зверьков мы проводили в течение 11 лет на опытном полигоне площадью около 250 кв. км (он представлял собой квадрат со стороной 16 км). Каждый год, с весны до поздней осени, в большом числе пунктов добывали, а затем в лаборатории исследовали на зараженность чумой по два-три десятка зверьков и несколько сотен переносчиков инфекции — блох. Такие пробы первые три года набирали по 3–4 десятка за сезон, причем набирали хаотично. Затем их число увеличили до 64 и стали распределять строго равномерно: по одной на условный квадрат 2×2 км.

Теперь — результаты. Чума посещала наш бедный край на протяжении семи лет из одиннадцати. Зоны пораженных болезнью поселений зверьков (правда, видимые только на карте) — это примерно одни и те же места, которые занимали значительную часть полигона. В годы и сезоны, когда возникала чума, возбудителя болезни обнаруживали в среднем в каждой шестой пробе. Ну а за последние четыре года, когда фиксировали еще и переболевших зверьков (с антителами в крови), пробы с этими двумя признаками чумы составили четвертую часть всех обработанных.

За время наблюдений чума побывала многократно или хотя бы один раз, почти в каждой четырехкилометровой клеточке полигона. Исключение составляли только две группы — из четырех таких клеток в северо-западном углу опытного участка и из пяти в его юго-восточной части; здесь ни разу за все 11 лет не обнаруживали не только инфицированных, но даже ни одного переболевшего зверька. А между тем чума подступала к этим местам постоянно. Около северного «здорового участка» возбудитель болезни обнаруживался в 1–3 пробах ежегодно и в течение 6 лет, а около южного в 2–4 пробах на протяжении 3 лет.

Здоровые участки, и это понятно, не были отделены от окружающей территории никакими преградами. От обычных чумных мест они лишь несколько отличались обликом ландшафта. Преобладали бугристые пески с рыхлой поверхностью и куртинами ивняка в понижениях, а это признак близко расположенных пресных грунтовых вод.

И наконец, о химизме растений. Последняя прослеженная нами вспышка чумы среди грызунов происходила на фоне резкого сокращения концентраций меди, цинка и молибдена — примерно в 4–5 раз за несколько летних месяцев. А что на свободных от чумы участках? Содержание этих же элементов в растениях оставалось стабильным, но значительно, примерно в 3 раза, сократилось количество кобальта. На южном здоровом участке мы отметили еще и аномально низкое содержание в растениях циркония и титана.

Пример второй. Высокогорье Алтая. Горные полынно-злаковые сухие степи и тундростепи. Здесь, в долине небольшой горной речки, наблюдения за чумой, аналогичные предыдущим, среди монгольских пищух мы проводили на протяжении 20 лет. Опытный полигон включал отрезок долины протяженностью около 7 км и три лога (лог — это длинный овраг с пологими, заросшими растительностью склонами и плоским днищем. — Прим. ред.) длиной по 4–4,5 км с текущими в сторону речки или пересохшими ручьями. На склонах логов и селятся пищухи. Полигон разделили на 32 части — сектора площадью по 50–150 га. Зверьков из каждого участка добывали и исследовали дважды в год.

Анализ результатов первых 11 лет наблюдений показал, что чума возникала на территории полигона крайне неравномерно. В четверти секторов заболевания среди зверьков возникали довольно часто, на протяжении 5–9 лет. Почти вдвое больше было таких секторов, где чума появлялась в течение 2–4 лет. Подавляющая же часть из более чем 400 всех находок инфицированных животных, а также зверьков с антителами к чумному микробу приходилась на 15 небольших участков площадью по 10–80 га. В то же время в семи секторах за 11 лет чуму не отмечали совсем или регистрировали только единичных инфицированных блох или же переболевших зверьков. В некоторых случаях такие островки здоровья располагались очень близко от мест, где чума возникала особенно часто.

На одном из таких островков здоровья — в верховьях лога на западном краю полигона — инфицированного зверька за все годы обнаружили только однажды. Между тем это ответвление лога удалено всего на 1–2,5 км от тех мест в низовьях балки, где чума среди пищух регистрировалась все 11 лет ежегодно.

Другой сектор с постоянно здоровыми зверьками, тоже в верхней части лога, но на противоположной стороне полигона, отстоял лишь на 0,5–1,5 км от склонов, заселенных пищухами, среди которых инфицированных животных находили в течение 9 лет.

Наконец, третий, самый любопытный участок стойкого здоровья располагался почти в центре полигона, в средней части долины небольшого ручья. За все время наблюдений здесь нашли только двух переболевших чумой зверьков. Между тем в те же самые годы на ближайших отрезках долины, на километр ниже и на полтора километра выше по течению ручья, чуму среди пищух регистрировали соответственно в течение 4 и 8 лет. В последующие 9 лет чуму на опытном полигоне по-прежнему продолжали находить, но вот какая штука: все три участка, послужившие для нас примерами «живых ключей», оставались свободными от инфекции. Прямо чудеса! А химизм? Собранные здесь за три года материалы показывают, что для таких действительно заповедных мест характерна относительно устойчивая концентрация определенных элементов: на высоком уровне — ванадия и никеля, на среднем — меди.

Эпилог

Мой рассказ о необычных целительных свойствах природной среды может вызвать разные чувства. Скорее всего — удивление и недоверие: слишком похоже на сказку. Что ж, с этим я вполне согласен. Действительность ничем не уступает сказочным чудесам. Но могу заверить, что здесь ничего не придумано.

В то же время все, о чем я поведал, нисколько не противоречит современным научным знаниям о микроорганизмах и роли микроэлементов. Хорошо увязываются между собой, в частности, различные факты, касающиеся собственно экологии инфекций. В этом отношении мне представляется вполне закономерным, что геохимические условия — безусловно фундаментальные в природе — причастны и к появлению заболеваний, и к стойкому здоровью потенциальных жертв микробов. В природе все уравновешено.

Меня же лично больше удивляет другое: как, оказывается, мы до сих пор мало знаем обо всех этих вещах! И, судя по отношению к проектам таких исследований, не особенно и хотим знать...

Ну что же, мы начали наш рассказ сказкой, сказкой и закончим. Текут себе ключи, знаем мы о них или нет. Мертвые, правда, время от времени сами напоминают о себе. А что до живых, то увидеть их дано не каждому. Но ключи-то такие есть! Ключи к здоровью.

Доктор биологических наук
Е.В. Ротшильд,
Институт проблем экологии и эволюции им. А.Н. Северцова РАН